— Ты же не имеешь в виду, могу ли я его зарядить? — сердито отвечает она. — Я же видела, как это делается, тут и ребенок справится.
Иногда дети такое вытворяют, думает Ходжес.
— Ты же имеешь в виду, смогу ли я из него выстрелить?
— Да, может, до этого и не дойдет. А если и так, то сможешь?
— Да, — говорит Холли и заряжает все шесть ячеек «виктори». Нервно ставит барабан на место, сжав губы и щурясь, словно боится, что револьвер взорвется в ее руках. — А где тут предохранитель?
— Его нет. В револьверах их не бывает. Курок не взведен — вот и вся необходимая безопасность. Клади себе в сумочку. И патроны тоже.
Холли делает, как он сказал, и ставит сумочку на пол, придерживая ее по бокам ногами.
— И губы не кусай, а то прокусишь до крови.
— Попробую, но это очень стрессовая ситуация, Билл.
— Да, конечно.
Они снова едут по основной полосе. Столбы, отсчитывают мили, кажется, ползут мимо них с черепашьей скоростью, а боль горячей медузой пустил щупальца по всему телу Ходжеса, вплоть до горла. Когда-то, двадцать лет назад, ему в ногу выстрелил загнанный в тупик вор. Вот тогда было так же больно, но, тогда все быстро закончилось. А эта боль, думает Ходжес, вряд ли так просто пройдет. Её возможно успокоить лекарствами, но ненадолго.
— А если мы приедем на место, а его там не будет, Билл? Ты об этом подумал? Подумал?
Он подумал, но что в таком случае делать, не знает.
— Давай не волноваться за это, пока нет повода.
У него звонит мобильный. Он в кармане пальто, и Ходжес дает телефон Холли, не сводя глаз с дороги.
— Алло, это Холли. — Она слушает, а потом тихо, одними губами говорит Ходжесу: «Мисс Красивые Серые Глаза». А в трубку говорит: — Угу… да… да, понимаю… нет, он не может, у него сейчас руки заняты, но я ему скажу. — Она слушает еще, а потом говорит: — Я бы сказала вам, Иззи, но вы не поверите.
Она выключает телефон и кладет его обратно в карман Ходжеса.
— Самоубийства? — спрашивает Ходжес.
— Пока три — считая парня, который застрелился на глазах у отца.
— «Заппиты»?
— В двух из трех точек. В третьей не было времени для поиска. Пытались спасти, но было поздно. Он повесился. Иззи, кажется, растеряла с половину своей уверенности. Хочет все знать.
— Если с нами что-то случится, Джером скажет Питу, а Пит — ей. Думаю, она почти готова слушать.
— Надо остановить его, пока он не убил еще кого-то.
Наверное, сейчас он именно и занят тем, что кого-то убивает, думает Ходжес.
— Остановим.
Миля за милей остается позади. Ходжес вынужден сбросить скорость до пятидесяти, а когда чувствует, что «экспедишн» немного пританцовывает на снежной волне, поднятой двойной фурой «Уолмарта»[65], — то и до сорока пяти. Миновал третий час, и свет снежного дня медленно блекнет, но тут Холли снова говорит:
— Спасибо.
Он быстро, вопросительно оглядывается на нее.
— За то, что не заставил умолять, чтобы взял меня с собой.
— Я же делаю именно то, что посоветовал бы твой терапевт, — говорит Ходжес. — Завершаю начатое.
— Ты шутишь? Вот никогда не пойму, когда ты шутишь. У тебя очень странное чувство юмора, Билл.
— Не шучу! Это наше дело, Холли. И больше ничье.
Из белой мглы виднеется зеленый свет: дорожный знак.
— ВШ-79, — читает Холли. — Наш поворот.
— Слава Тебе, Господи, — говорит Ходжес. — Не выношу эти шоссейные переезды даже при солнечной погоде.
«Гараж Тёрстона», если верить айпаду Холли, расположен в пятнадцати милях[66] на восток вдоль внутриштатного шоссе — но доезжают они туда только через полчаса. «Экспедишн» легко катит по заснеженной дороге, но сейчас поднимается ветер, который обещает превратиться в шквальный до восьми вечера, как говорит радио, — а когда порывы бросают через дорогу снежную завесу, Ходжес снижает скорость до пятнадцати миль в час, пока снова становится видно.
Когда он заворачивает возле большой вывески «Шелл», у Холли звонит телефон.
— Разберись с этим, — говорит он. — А я мигом.
Ходжес выходит из машины, крепко придерживая шляпу, чтобы её не сдуло. Ветер стреляет снежными очередями, поднимает и прижимает к шее воротник пальто, когда Ходжес по снегу бредет к заведению. Вся средняя часть туловища пульсирует от боли: ощущение такое, словно он наглотался углей от костра. Возле бензоколонок и рядом на парковке — никого и ничего, кроме «экспедишна» с работающим двигателем. Снегоуборочные машины уехали: их ждет долгая рабочая ночь и немалый заработок, ведь первая крупная буря этого года уже неистовствует.
На какое-то жуткое мгновение Ходжесуі кажется, что за кассой стоит Библиотечный Эл: такая же зеленая рабочая одежда, и волосы белые, как попкорн, высовывается из-под шапки с надписью «Джон Дир».
— Что привело вас сюда в такой безумный день? — спрашивает старик, и тогда смотрит за спину Ходжесу. — Или это уже вечер?
— Немного и того, и другого, — говорит Ходжес. Болтать времени нет: сейчас в городе, возможно, какие-то дети прыгают из окон или пьют опасные таблетки, — но именно так дело делается. — Вы будете мистер Тёрстон?
— Как есть — живой и настоящий! Вижу, вы не стали заправляться, я уж было подумал, что вы меня грабить надумали, но у вас вид для этого слишком состоятельный. Вы городской, да?
— Да, — говорит Ходжес. — И немного спешу.
— Городские — они всегда так! — Тёрстон откладывает «Филд энд Стрим»[67], который только что читал. — И что же вам надо? Дорогу спросить? Ну, дружище, надеюсь, вы хоть недалеко, тут такое наклевывается….
— Да надеюсь, что недалеко. Охотничий лагерь — называется «Головы и шкуры». Слышали о таком?
— А то, — говорит Тёрстон. — Доковский, рядом с «Большим Бобом». Они тут всегда свои «ягуары» с «поршами» заправляют. — Это слово «порши» в его речи приобретает уютное сходство то ли с ковшами, то ли с хрущами. — А сейчас там ну совсем никого. Охотничий сезон заканчивается восьмого декабря, если с луком. А с ружьем — так вообще он до конца ноября, а эти доки с ружьями всегда ходят, здоровыми. Видимо, думают, что в Африку приехали.
— Сегодня до нас здесь никто не останавливался? Может, на старой машине с краской, под которой грунтовку видно?
— Да нет.
Из гаражного отсека выходит парень, вытирая руки о тряпочку.
— Я видел машину, дед. «Шевроля». Я в то время на улице болтал с Пауком Уиллисом, и она проехала. — Он обращает внимание на Ходжеса. — Я ее запомнил, потому что туда мало кто ездит, и машина не была таким снегоходом, как ваша.
— Подскажете, как до этого лагеря доехать?
— Куда проще, — говорит Тёрстон. — По крайней мере, при хорошей погоде. Едете туда, куда сейчас ехали, где-то так… — Он обращается к внуку: — Что скажешь, Дуэйн? Три мили[68]?
— Да скорее четыре[69], — говорит Дуэйн.
— Ну, выведем среднее — пусть будет три с половиной, — говорит Тёрстон. — Увидите два красных столба слева. Они высокие, футов по шесть, но смотрите внимательно, потому что государственный снегоуборщик здесь уже дважды проехал, и хорошенько их присыпал, и их там, может, совсем не видно. И там придется через сугроб лезть, понимаете. Разве что вы со своей лопатой…
— Да, пожалуй, проедем, — говорит Ходжес.
— Ну да, вероятно: у вас внедорожник, ничего с ним не случится, потому что снег еще мягкий. Ну, одним словом, оттуда проехать еще милю или две, а там развилка. По одну сторону дорога к «Большому Бобу», а по вторую — в «Головы и шкуры». Не помню, какая куда, но там будет написано.
— Да, есть стрелки, — говорит Дуэйн. — «Большой Боб» справа, а «Головы и шкуры» слева. Я это знаю, потому что в прошлом году в октябре чинил крышу Большому Бобу Роуэну. У вас, мистер, видимо, что-то очень важное — чтобы в такой день туда ехать.
— Как вы думаете, я на своей машине там проеду?
— Конечно, — уверяет Дуэйн. — Сейчас деревья большую часть снега задерживают, а там до озера под горку. Тот отрезок, может, чуть сложнее.
Ходжес достает из заднего кармана кошелек (Боже мой, даже от этого больно!) и вытягивает полицейское удостоверение со штампом «На пенсии», а также визитки «Найдем и сохраним» и кладет все это на кассу:
— Господа, можете хранить тайну?
Те кивают, у них глаза горят любопытством.
— Должен повестку в суд передать, понятно? Это гражданское дело, и на кону семизначная сумма. Тот человек, который мимо вас проезжал на драном «шеви», — доктор по имени Феликс Бэбино.
— Мы его каждый ноябрь видим, — говорит дед Тёрстон. — У него такие амбиции, знаете ли, — всегда через губу с тобой разговаривает. Но он водит «бумер».
— Сегодня он водит то, до чего могут дотянуться руки, — говорит Ходжес. — И если до полуночи все не разрулю, дело закроется и одну бедную пожилую женщину лишат денег.
— Врачебная халатность? — спрашивает Дуэйн.
— Не очень хочу рассказывать, но вот за этим я туда и еду.
Вы это запомните, думает Ходжес. И имя Бэбино тоже.
Старик говорит:
— Тут у нас на заднем дворе есть парочка снегоходов. Могу вам одолжить, если хотите: у «Арктик Кэт» большое лобовое стекло. Ехать будет холодновато, зато точно обратно вернетесь!
Ходжеса такое предложение трогает — еще и от совершенно незнакомого человека, — но он качает головой. Снегоход — тварь шумная. Он считает, что тот, кто сейчас сидит в «Головах и шкурах» — Брейди или Бэбино, или какая-то их причудливая смесь, — знает, что он приедет. Ходжесу может сыграть на руку только то, что тот не знает, когда именно.
— Мы с напарницей поедем туда, — говорит он. — А уж как добраться оттуда, потом подумаем.
— Мы молчим, да? — говорит Дуэйн и прикладывает палец к улыбающимся губам.