— Если первобытная Реальность фиксирована, — произнес Мэнфилд, — это тоже должно быть в ней отражено. А если Мэллоном был не Купер, но его правнук? Купер мог бы передать по наследству чертежи и...
— Нет. Нет. Нет! Ошибка закралась в самой Вечности. Хоремм, нарушая работу установки, действовал не в первобытной эпохе, а здесь, в Вечности, где Реальность изменчива. Купер очутился там, где его быть не должно. Это я гарантирую. И в любой момент Времени, в любой момент физиовремени на нас может обрушиться квантовое изменение — а это конец всему.
Мэнфилд отозвался неторопливо, задумчиво:
— А если так, то, может, оно и правильно, и желательно?
Твиссел рявкнул:
— Без шуточек!
— Шуточки? Какие шуточки? Вся концепция Вечности зиждится на предположении, что людям, обычным людям, можно доверить жизни и Реальность человечества.
— Не людям, — сказал Твиссел с явственным трудом. — Мы лишь операторы вычислительных машин.
— Так ли это? Разве вычислительная машина десять лет трудилась над проектом, который Вневременным Советом не то что не санкционирован и не поддержан, а и вовсе остался ему неизвестен? Разве вычислительная машина вмешалась в работу «чайника» с пониманием, что эти действия способны погубить Вечность? Если таким, как вы с Хореммом, нельзя доверять, то кому же из Вечных — можно, а, Компьютер? А если Вечным нельзя доверять, то какой толк от Вечности?
— Мэнфилд, Мэнфилд, у нас нет времени на дешевые философские споры. Тысячи Вечных посвятили свои жизни служению идеалам Вечности, не дав никакого повода в себе усомниться. Например, ты. Ты среди них.
Мэнфилд покачал головой и ответил:
— Не я. Я преступник, и любой Вечный мог совершить то же.
Горящие глаза Твиссела впились в него.
— Каким образом? Рассказывай! Только быстро.
И вот Мэнфилд, глядя в лицо другому Вечному, чувствуя в нем сходную вину за преступление, начал наконец каяться в своем грехе.
Преступление, как и у Хоремма, спровоцировала женщина. Это не случайно. Это практически неизбежность. Вечные, променявшие семейную жизнь на рулончики перфокарт, особенно уязвимы к такого рода соблазнам. Или же, подобно Твисселу, к пренебрежению элементарными мерами безопасности, к мелким проявлениям Тщеславия, вроде показного пристрастия к курению табака в обществе, где не курил почти никто, и к более серьезным, вроде амбициозных затей, способных в случае провала уничтожить Вечность.
Мэнфилд вспоминал ту женщину с любовью и болью в сердце. Она была ласкового нрава, умна. Будь он времянином, с гордостью взял бы ее в жены. Не все Вечные (которым разрешалось вступать в брак только с одобрения Компьютеров) были так удачливы в своем выборе. Но его отношения с ней затуманивались сведениями, которыми располагал он и которые, по очевидным причинам, не были ей доступны. В Реальности ее физиовремени она обречена была умереть юной. Если точнее, то в течение года после начала их связи.
Он изначально отдавал себе в этом отчет. Впервые ощутив к ней влечение (сперва как к индивиду в отчете о Наблюдениях в 570-м, затем, влекомый любопытством, после встречи и беседы в ходе незапланированного, однако вполне легального личного Наблюдения), он построил график ее жизни.
Он не доверил расчет Графистам. Он выполнил его сам, предосторожности ради. Он узнал о ее скорой кончине и в первый момент, как теперь со стыдом припомнил, обрадовался. Это значило, что вероятность квантового изменения, привнесенного их связью, скорее всего пренебрежимо мала. Он проверил. Так и вышло.
Он навещал ее при первой же пространственно-временной возможности. Ее дружелюбие превосходило все ожидания, он чувствовал себя все уверенней и счастливей. Всевременные Советники, которым он представил свой расчет, не препятствовали.
Пока что никаких преступлений он не совершил.
Но затем эмоциональное удовлетворение переросло в нечто большее. Неминуемая смерть подруги перестала казаться ему удачным стечением обстоятельств, а начала беспокоить. Трижды, в разрозненные моменты физиовремени, он мог бы одним простым поступком изменить ее личную Реальность. Но он понимал, что подобное самоуправство в личных целях ему не простят. Ее смерть на его ответственности, ему предстоит познать урок вины.
И это тоже еще не было преступлением, хотя он подошел опасно близко.
(Так сказал Твиссел, немного отвлеченный рассказом от нависавшей над ними опасности, и оставил сигарету догорать. Мэнфилд покачал головой и тихо произнес:
— Тебе не понять.)
Он ничего не предпринял, обнаружив ее беременность. Диаграмма Жизни, модифицированная с учетом данных о связи с Мэнфилдом, показывала высокую вероятность такого развития событий. Обыкновенно беременность считалась нежелательной, но иногда времянкам позволялось зачинать детей от Вечных. Это не было чем-то из ряда вон выходящим. Но поскольку Вечный не мог иметь детей, беременности прерывались — эффективно и безболезненно. Множеством способов.
Мэнфилд ничего не предпринимал. Она была счастлива в своей беременности, и он не стремился ее разочаровывать. Он понимал, что она умрет, не выносив плода, и потому лишь наблюдал за ней затуманенным взором, слушал ее торжествующие возгласы каждый раз, как внутри шевелилась жизнь, и улыбался болезненной улыбкой.
Мэнфилд не совершил этим преступления, но допустил бездействие; а бездействие порою граничит с преступлением.
Ибо женщина разрешилась от бремени преждевременно. Такого Мэнфилд не предвидел. В таких аспектах жизни он был неопытен и о возможности преждевременных родов не задумывался.
Но как такое могло произойти, если на Диаграмме Жизни, которую он сам рассчитал, никаких указаний не было? Он вернулся к расчетам и обнаружил живого ребенка — в альтернативном решении, на маловероятной «вилке». Он ее проглядел. Профессиональный Графист, скорее всего, не проглядел бы.
И что Мэнфилду оставалось делать?
Убить ребенка он не мог. Мать должна была умереть две недели спустя. Пускай проведут это время вместе, решил он. Две недели счастья — не такой большой срок.
Мать умерла — так, как было рассчитано, в рассчитанный момент. Мэнфилд (в дозволенный пространственно-временной диаграммой миг) сидел в ее комнате, терзаясь печалью тем горшей, что уже более года ожидал этого. И баюкал на руках ее сына. Его сына.
(Твиссел воскликнул с нескрываемым ужасом:
— Ты оставил его в живых?!
— Тебе не понять, — ответил Мэнфилд.
— Но это же преступление.)
Да, это было преступление. Но не то, о котором он хотел поведать.
Он сохранил ребенку жизнь. Он оставил его на попечении соответствующей организации и при каждой возможности (в строгой темпоральной последовательности, синхронизированной даже с физиовременем) возвращался, чтобы вносить платежи и наблюдать за взрослением сына.
Прошло два года. Время от времени он проверял Диаграмму Жизни мальчика, убеждаясь, что никаких квантовых изменений не предвидится. Хорошая была Диаграмма, и Мэнфилд имел основания гордиться. Ребенок научился ходить и неуверенно произносить несколько слов. Никто не учил его называть Мэнфилда папой. Какие бы догадки насчет мужчины крепкого сложения, платившего за мальчика, ни возникали у времян-сотрудников детского приюта, те оставляли их невысказанными.
Затем, по прошествии двух лет, Всевременному Совету представили запрос на квантовое изменение, которое должно было краем зацепить 570-й век, и Мэнфилд, к тому времени получивший должность Адъюнкт-Компьютера, был назначен ответственным за него.
Гордость смешивалась в его душе с тревогой.
(— Так и должно было случиться, — заметил Твиссел. — Дети суть заложники Времени.
Мэнфилд покачал головой, раздраженный этим трюизмом.)
Он взялся за проект квантового изменения и с блеском проработал его. Но тревога нарастала. Он поддался искушению, с которым, как понимал в глубине души, ни за что не совладает. Он отложил уже готовый расчет и составил новую Диаграмму Жизни для своего сына.
Так он совершил второе преступление, не менее тяжкое, нежели первое. И все же не то, о каком он хотел поведать.
Он просидел в кабинете двадцать четыре часа без еды и сна, сражаясь с результатами расчета Диаграммы Жизни и со слезами на глазах отчаянно доискиваясь ошибки.
Ошибки не было.
На следующий день, по-прежнему задерживая проект квантового изменения, он быстро составил для себя пространственно-временной график и вышел во Время более чем на тридцать лет позже рождения своего сына.
Так он совершил третье преступление, более тяжкое, чем первые два. И все же не то, о каком он хотел поведать.
Его сыну было тридцать четыре, столько же, сколько и самому Мэнфилду. Он не знал своего отца, не помнил крепкого мужчины, который навещал его в младенчестве.
Он работал авиационным инженером. В 570-м столетии были как следует налажены с полдесятка разновидностей воздушного транспорта, и сын Мэнфилда вел счастливую, продуктивную жизнь. Он женился на девушке, которую любил всем сердцем, но Мэнфилду было известно, что детей им завести не суждено.
(— Ну, хоть так, — прокомментировал Твиссел и бросил окурок в мусороприемник.
— Я же тебе сказал, что рассчитал его Диаграмму Жизни с поправкой на квантовое изменение. Я тогда не совсем голову потерял.)
Мэнфилд провел день со своим сыном. Он притворялся, что прибыл по делам бизнеса, говорил официально, улыбался вежливо и расстался спокойно. Но втайне он наблюдал за каждым движением своего сына, впитывал каждую частичку его облика, переливал в себя и проживал со всей отдачей единственный день Реальности, которая завтра (по физиовремени) должна была прекратить свое существование.
Он вернулся в Вечность и провел еще одну, последнюю, ночь в жутких терзаниях, в безуспешных поисках выхода. На следующее утро он представил Всевременному Совету свои расчеты и прошение о переводе на другую должность.