— И ты, Компьютер, помог мне, — заключил Мэнфилд.
Твиссел произнес:
— Насколько я понимаю, твоего сына в новой Реальности не оказалось?
— Почему же, — медленно проговорил Мэнфилд, — он жив. Он существует. В четырехлетием возрасте его парализовало по рукам и ногам. Сорок два года он провел прикованным к постели, при обстоятельствах, не позволяющих даже помышлять о технике регенерации нервов из 900-х. Я сотворил это со своим собственным сыном. Мой разум и мои вычислительные машины рассчитали его новую жизнь, и мое слово дало ход изменению. Я совершил несколько преступлений, но именно это преступление положило конец моей карьере Компьютера.
9
Паника унялась, и Твиссел все сильнее укорял себя за то, что вообще поначалу поддался ей. Он тут же начал действовать, послал за Мэнфилдом, но затем дал вывести себя из равновесия: этому поспособствовала сперва заторможенность мышления Мэнфилда, а затем невротическое нежелание помогать, проявленное им.
Лишь когда Твиссел осознал, что за мрачной замкнутостью Мэнфилда кроются застарелые терзания личной вины, ему стало ясно, что инициативу пора перехватывать. Он позволил Мэнфилду выговориться, но, снова почувствовав уверенность, не торопил собеседника. Тянулись минуты. Когда Мэнфилд закончил рассказ, к Твисселу уже вернулась способность смаковать сигареты.
Он не спешил нарушать молчание. Прошло еще некоторое время. Катарсис признания выдавливал из Мэнфилда остатки давней вины.
Само собой, Твиссел, как Компьютер, разбирался в психотехнике. Интеллектуально, если не эмоционально, он способен был проследить пути разума Мэнфилда. Случившееся явилось аналогом прорыва фурункула. Твиссел подумал, что психотехникам в свое время нужно будет предоставить собственный ранг специалистов Вечности.
Наконец он тихо произнес:
— Если Вечности придет конец, твоя трагедия воспроизведется бесчисленное число раз, с участием неведомых тебе мужчин и женщин. Ты можешь предотвратить подобное.
Он выдержал паузу и продолжил:
— Тебе знакома первобытная история. Ты знаешь, что она собой представляла. В ту пору Реальность слепо следовала линии максимальной вероятности. За столетия физиовремени, прошедшие с момента основания Вечности, мы обеспечили нашей Реальности неслыханное в первобытные времена благополучие, но тем самым перевели ее на уровень, который без нашего вмешательства имел бы ничтожно малые шансы на реализацию. — Твиссел прищурился, наблюдая за молчаливым Мэнфилдом. — Если Вечности не станет, миллион лет человеческой истории мгновенно возвратится в изначальное состояние: дикости, невежества, равнодушия, убийств, нищеты. Ты, как профессионал в этой области, лучше моего осознаешь, что это значит, и решимости предотвратить это у тебя должно быть больше, чем у меня за всю мою жизнь.
Мэнфилд вскинул голову.
— Но что я могу сделать?!
Он сдался, и Твиссел это понимал. Почувствовав перемену в настроении собеседника, он тут же снялся с места и подскочил к панели управления «чайником», отправившей Купера к началу Вечности.
— Мэнфилд, подойди сюда.
Твиссел потерял в сумме час физиовремени, но за этот час купил себе шанс на спасение. Он не позволял себе отвлекаться на раздумья о том, сколь невелик может оказаться этот шанс.
Он испытывал возбуждение уже от того, что был чем-то занят.
— Вот темпоральный контроллер, — указал он. — Это своего рода реостат, изменяющий темпоральную длину, на которой действует механизм разгона «чайника». Знай я, как все обернется, добавил бы к его схеме фиксатор, устраняющий возможность изменить настройку после первоначальной, но... я доверил такие детали Хоремму. — Он усмехнулся перекошенным ртом. — Итак, Хоремм стоял вот здесь. Замыкая цепь, он крутанул лимб. Так он мне сказал. И, если вообще что-то можно утверждать насчет его эмоций, так это что он поворачивал одной рукой темпоральный регулятор, пребывая в спазме гнева и ненависти.
И при этих словах, когда на лице самого Твиссела отобразились сходные эмоции, его рука ухватилась за фарфоровый регулятор и яростно крутанула его.
— Что он показывает? — выдохнул он неслышно.
Мэнфилд склонился над панелью управления.
— Где-то в 20-м. Так-так, тысяча девятьсот...
— Нет нужды снимать точные показания, — сказал Твиссел. — В лучшем случае это приблизительная аппроксимация.
Он сунул в рот сигарету и вгляделся в Мэнфилда через дымное облачко.
— Мэнфилд, что тебе известно о 20-м столетии?
Наставник пожал плечами.
— Но ты ведь изучал его, — сказал Твиссел.
— А, да.
— Ну ладно. Представь себя на месте Купера. Он умный паренек; интеллектуально одаренный, с пытливым умом и воображением. Не так ли?
— Да, он весьма одаренный молодой человек.
— И он Вечный. Это важно. — Твиссел поднял палец и наставительно покачал им в воздухе. — Это самое важное. Ему привычна идея межвременной связи. Он едва ли будет раздавлен осознанием, что затерялся во Времени. Он поймет, что мы будем искать его.
— Да, Компьютер, но как же мы можем помочь ему?
Морщинистое старческое личико Твиссела уставилось на Мэнфилда. Морщины заходили ходуном.
— А есть ли какой-нибудь предпочтительный источник информации о 20-м, которым вы пользовались при изучении этого века? Любые документы, архивы, пленки, артефакты, справочные работы? Я имею в виду первоисточники, восходящие к самому этому Времени.
— Естественно.
— И он изучал их вместе с тобой?
— Да.
— Тогда логично предположить, что он попытается внедрить в один из этих источников, в тот, о котором ему точно известно, что ты привык с ним работать, — какую-нибудь информацию о себе?
— Это слишком натянуто.
— Возможно, — тут же признал Твиссел, — но что ж нам еще остается? Если он ничего не сделает, нам крышка, нам смерть, с нами покончено. У нас единственный шанс: исходя из предположения, что он таки предпринял что-нибудь, попытаться восстановить ход его мыслей. Вот поэтому ты мне нужен. Во-первых, ты лучше всех знаешь его самого. Пять лет ты с ним занимался. Во-вторых, именно к тебе он автоматически потянется: если кого-то он знает и любит в Вечности, так это тебя. В-третьих, ты и только ты знаешь, куда смотреть; ты и только ты способен распознать его сообщение.
Мэнфилд ответил, тревожно покачав головой:
— Но я не знаю, куда смотреть.
— А ты спроси себя: есть ли такой предпочтительный источник, с которым вы провели больше всего времени при занятиях историей 20-го? Существует ли некая форма записи информации, которую Купер автоматически соотнес бы с 20-м? Подумай, пожалуйста. Это наш единственный шанс.
Он ждал, крепко сжав губы.
Мэнфилд проговорил:
— Периодические издания. Явление, характерное для начала второго тысячелетия[5] Одно из них оказалось особенно полезным. Первые выпуски датируются 1923-м. Конечно, его могло забросить и дальше...
— А могло и не забросить. Мэнфилд, нужно с чего-то начать.
— ... и значительную часть 22-го столетия.
— Отлично. А какой способ, по твоему предположению, мог бы он использовать, внедряя такую информацию в издание? Помни, он знает, что ты прочитаешь его, что ты привычен к такому источнику и поймешь указание.
— Не знаю... — снова покачал головой Мэнфилд. — Стиль этих изданий был довольно искусственным, охват информации — выборочным, а не всеобщим. Трудно или даже невозможно было полагаться на них как на средство публикации заказного материала. Даже если Купер, что весьма маловероятно, сумел каким-то образом устроиться в такой журнал, точная формулировка все равно потребовала бы утверждения редакторами. Не знаю, Компьютер.
— Временем тебя заклинаю, напряги мозги! — вскричал Твиссел. — Сосредоточься на этом журнале. Ты в 20-м. Ты — Купер, у тебя его знания и опыт. Ты был Наставником парня, Мэнфилд. А также — Компьютером с навыками психотехника. Что бы он предпринял? Как бы он поступил, желая поместить свое сообщение в журнал без малейших изменений словесной формулировки?
Глаза Мэнфилда расширились.
— Рекламное объявление!
— Что?
— Объявление. Платное извещение, которое публиковали точно в представленном заказчиком виде.
— Ах да. В 182-м нечто подобное практикуется.
— Полагаю, реклама известна во множестве эпох, но 20-е столетие, несомненно, отмечено пиком ее развития, — Мэнфилд, казалось, оседлал любимого конька. — Более того, 20-е во многих аспектах представляет собой пик всей первобытной эпохи. Культурное разнообразие...
— Мэнфилд, умоляю, не сейчас. Вернемся к этой рекламе. На что она может быть похожа?
— Не имею ни малейшего понятия, Компьютер.
Твиссел уставился на тлеющий кончик сигареты, точно искал в этом зрелище вдохновения.
— Он не может изъясняться прямо. Не может сказать: Купер из 28-го вызывает Вечность...
— Может.
— Если не дурак, то не станет, а он не дурак. Он бы спровоцировал этим квантовое изменение.
— Скорее бы его арестовали и заключили в психиатрическую лечебницу. В первобытные времена с этим было сурово, любые намеки на возможность перемещения во Времени считались проявлением безумия.
— Хорошо, значит, непрямое уведомление. То, что покажется вполне обыденным людям этого столетия. Вполне обыкновенным. И все же бросится нам в глаза. Сразу бросится. С первого взгляда, поскольку оно должно сразу же заявлять о себе среди бесчисленных индивидуальных фрагментов данных. Как велико оно может быть, Мэнфилд? Эти объявления стоили дорого?
— Журнальная реклама стоила прилично, да.
— Да в идеале, — проговорил Твиссел, — оно и должно быть достаточно маленьким, чтобы не привлекать лишнего внимания. Подумай, Мэнфилд. Как велико?