Но в этом новичке, несомненно, есть нечто особенное. Твиссел его вызвал. Трудно судить, о чем думает Твиссел, однако Нерон Эттрелл достаточно заметную часть собственной жизни был знаком со стариком, чтобы догадываться, когда тот в радостном возбуждении.
А Твиссел пребывал в возбуждении.
Минуту назад он прочирикал Эттреллу в ухо по комм-сети:
— Да, я жду этого юношу. Я скоро приду. Как можно скорее. Я потороплюсь. Мне только нужно еще одно квантовое изменение утрясти.
Его возбуждение было очевидно уже по слову потороплюсь.
Твиссел никогда не торопился в делах, где от него зависели. Однажды заседание Всевременного Совета вынужденно задержали на пять часов, а когда Твиссел наконец появился, то не дал никаких объяснений своему опозданию. Но вот он спешит со всех ног навстречу худощавому бледному юноше, который явно ошеломлен переходом в невесть какое Время, в такой дали от Родного.
Несомненно, в этом новичке, Купере, есть нечто интересное и необычное, и Эттрелл помимо воли задумался, а не попробовать ли с ним подружиться. На всякий случай.
Он быстро отыскал хроноскоп и включил его. Технологическая эстетика 575-го отличалась простотой и изяществом. Хроноскоп на первый взгляд мог показаться обычным стеклянным столиком. А потом стекло исчезло, сменившись видом города — словно идеальной трехмерной фотографией. Эттрелл неторопливо улыбнулся, услышав вырвавшийся у Купера вздох изумления. Он ожидал его услышать.
Людей всегда охватывало изумление, когда мнимая фотография начинала меняться.
Интерн склонился над хроноскопом, во все глаза разглядывая картинку. Потом нахмурился и отступил на шаг.
— Если хочешь приблизить, — сказал ему Эттрелл, — я тебе покажу, как работает система управления. Это просто.
Интерн покачал головой.
— Нет-нет, все в порядке. Я... Я удивился, а почему отличия такие небольшие? Я думал, все будет иначе.
— Иначе? В сравнении с чем?
— С 28-м. С... моим домом, вы понимаете...
— А должно было?
— Ну, это же... это же пятьдесят тысяч лет верхов-ремени...
Эттрелл вежливо усмехнулся.
— А знаешь, — проговорил он, — наверное, не родился еще интерн, который бы не почувствовал того же, что и ты, на первом задании в новом Времени. В принципе, они все более или менее одинаковы.
— Но... вы же не серьезно, Эттрелл?
— Ну, может, я слегка и преувеличиваю. Послушай, ты не против, если я тебе кое-что объясню?
— Я был бы вам признателен.
А он вежлив, подумал Эттрелл. Эттреллу часто говорили (однажды даже Твиссел так сказал), что, как уроженец редконаселенного столетия, он обречен испытывать неловкость в обществе незнакомцев. Возможно, и так, но помимо воли он испытал симпатию к юноше.
Он вежливо проговорил:
— Что же, тогда слушай. Тебе предстоит обнаружить, что человеческая история развивается не линейно, а по неправильной синусоиде. Прогресс не бывает непрерывным, остальные эпохи не отличаются чем-то принципиальным от твоей родной. Случайно выбранная эра с большей вероятностью окажется подобна твоей, нежели наоборот.
— Меня учили этому.
— Да, тебя учили. Но ты, паренек из 28-го, никогда не поверишь, пока не увидишь сам. Пойми меня правильно: ничего не имею против 28-го, но ты ведь согласишься, что 28-е — это всего лишь первое полное столетие Вечности. Правильно?
— Да, совершенно правильно.
— И жители 28-го всегда хорошо помнят о первобытных временах, до начала Вечности.
— Да. Кстати, я специалист по первобытной истории.
— Тем более. В последнее тысячелетие первобытной эпохи развитие технологии шло более или менее линейными темпами. Естественно, ты свыкся с мыслью, что так бывает всегда. Но вообще-то, коль скоро ты магистр первобытной истории, нет нужды тебе пояснять, что человечество не всегда прогрессирует, если такое слово имеет универсальный смысл. Иногда наблюдается регресс.
— Да, — Купер чопорно поджал губы, — я согласен, что в течение тысячи лет после первого века наблюдался технологический упадок, а подлинного восстановления до уровня, сравнимого хотя бы с достигнутым в течение половины тысячелетия до первого века, не наблюдалось...
Эттрелл, вполуха слушавший слегка претенциозные выкладки Купера, которому явно не терпелось поделиться недавно приобретенным знанием, встрепенулся. Неужели теперь над ним подтрунивают?
— В течение половины тысячелетия до первого века? — переспросил он.
— Да. Если честно, то да. И первый век не был первым.
— Тогда что же это получается, его просто так считают первым веком?
— Это немного сложный вопрос. Тут дело вот в чем...
— Ай, ладно, забудь. — Эттрелл убедился, что юноша говорит серьезно, однако желания увязать в обсуждениях парадоксов Времени не испытывал. — Это твоя специальность, так что я тебе верю на слово. А я специалист по Диаграммам Жизни. И вот что я хотел бы до тебя донести. Люди кругами ходят. Возможно, далеко в верховремени или низовреме-ни, но в целом все более или менее одинаково. Вместе с тем может случиться так, что твои близко-гдашние соседи резко отличаются от тебя. Не поддавайся на эту иллюзию. Что тебе представляется декадансом или варварством, другим может показаться восхитительно новым и прекрасным. Ты знакомился с историей 431-го?
И, задавая этот вопрос, Эттрелл ощутил, как исподволь пробуждается в нем настороженность, как всегда случалось при мысли о Родном Времени.
Купер покачал головой.
— Нет, детально — нет.
— У нас там всего сто миллионов. Хорошее Время. — Внезапно его охватила ностальгия. Давненько уже он не посещал 410-х и 420-х. Он так и чувствовал холодный воздух, напоенный сосновым ароматом, так и видел перед мысленным оком голубые ледники у горизонта. Казалось, руку протяни, и вот они, чистота, простор, открытость мира.
Он печально проговорил:
— Вероятно, в твоем 28-м тесновато.
— Порядком. Нас пять миллиардов.
— И в 575-м. И почти везде так. В мое время, как тебе может быть известно, случилось небольшое оледенение. Леса стали наступать, города фрагментировались на меньшие и более дружелюбные поселения. Нам это нравится. Каждый раз, при каждом квантовом изменении редконаселенным эрам удается проскользнуть. Так называют их Всевременные Советники: редконаселенные эры. В другие ледниковые периоды существуют подземные города или установки солнечной энергетики. В большинстве подобных эпох население остается довольно значительным. Но лично я ничего не имею против редко-населенности. Я вообще не считаю ее недостатком; я бы сказал, это разумное число. Иновремяне, как правило, ужасаются. Ты, наверное, тоже?
Эттрелла захлестывали эмоции. Вовремя спохва-тясь, он сжал губы в ниточку. Воцарилось неуютное молчание.
Купер наконец нарушил его.
— Когда Компьютер Твиссел желает меня увидеть?
— Твиссел непредсказуем, — отвечал Эттрелл. Поддавшись импульсу, он добавил: — Я полагаю, тебя привлекут к проекту, который касается Харви Мэллона.
Эттрелла удивила вспышка тревоги в глазах юноши. Его собственные подозрения подтверждались.
— Какому такому проекту насчет Харви Мэллона? — проговорил Купер. — Ничего не знаю.
— Ну, не знаешь, так не знаешь. Но Твиссела только это и занимает. Он то и дело семинары устраивает, он нам Харви Мэллоном уже оскомины набил. Что бы он ни делал, оно имеет какое-нибудь отношение к Мэллону.
И тут раздался вежливый голос:
— А почему бы и нет, Адъюнкт-Графист?
Акцент на официальном названии должности Эттрелла был едва ощутим.
Эттрелл с трудом скрыл удивление. Он не услышал, как Твиссел появился.
— Конечно же, Старший Компьютер, конечно же.
Купер напрягся. Бледные щеки порозовели, тонкие черты лица словно заострились еще сильнее. Он промямлил:
— Старший Компьютер Твиссел?
Эттрелл наблюдал за реакцией Купера, и уголок рта у расчетчика едва заметно подергивался. Он превосходно представлял себе, что Купер чувствует. Он сам выглядел примерно таким же, недоверчивым и отчасти разочарованным, когда в числе дюжины интернов впервые встретился с великим функционером Вечности.
И вправду, репутация этого человека была колоссальна, имя его, казалось, источало волшебство. Трудно сопоставить все это с физической реальностью сгорбленной фигуры, маленького круглого лица, чуть вдавленного гладко-лысого лба, крохотных глаз в окружении тысячи морщинок, добродушной улыбки и сигареты. Главным образом — сигареты.
Купер уставился на нее так, словно прежде за всю жизнь ни одной сигареты не видел. Облачко дыма подплыло к юноше, и тот явственно дернулся.
— Это ты мой мальчик? Это ты мой молодой человек?
Твиссел пытливо заглянул Куперу в лицо снизу вверх, словно пытаясь что-то в нем рассмотреть через сигаретный дымок. Говорил он на языке третьего тысячелетия, с жутчайшим акцентом.
Купер вымолвил:
— Я Бринсли Шеридан Купер, сэр. Я прибыл по вашему распоряжению и ожидаю приказаний.
А он говорил на болезненно медленном, недавно выученном языке шестидесятого тысячелетия.
— Ах, эти формальности! — Старший Компьютер взмахнул рукой, державшей сигарету, и на отполированный пол просыпалась горстка пепла. — Не утруждай себя языком шестидесятого. Я как следует изучил ваше наречие. Я в совершенстве им владею. Итак, Адъюнкт-Графист Эттрелл, что же, по-вашему, такого плохого в интересе к Харви Мэллону?
Эттрелл догадывался, что вопрос риторический, а языком третьего тысячелетия владел недостаточно хорошо, засим предпочел отмолчаться, вверяя Твисселу стратегическую инициативу.
Твиссел продолжил:
— Разве не достоин он всемерного внимания? Он жил в первобытную эру, так что нельзя просто взять и нагрянуть к нему с «чайником». Но в 2354-м он изобрел темпоральное поле, а спустя четыреста лет именно его работы сделали возможной конструкцию «чайника». Он заложил основы Вечности, однако нам до сих пор достоверно неизвестно, когда он родился или умер. Давайте спросим об этом молодого человека.