Круги расходились все шире.
Начиная с момента, когда был перемещен контейнер, по всему дальнейшему Времени проявилась новая Реальность. В некоторых столетиях изменение оказалось радикальным, затронуло целые культуры. В некоторых — едва ощутимым. Но проявилось оно везде.
Разумеется, обычные времяне понятия не имели и не могли иметь, что это изменение произошло. Хотя миллионы людей, которые существовали до вмешательства Хоремма, теперь оказались вычеркнуты из истории, Вечные всё понимали — и, отвлекаясь от иррациональных порывов, никто не мог бы обвинить Хоремма в убийстве.
Никто, кроме, понятное дело, самого Хоремма.
4
Лабан Твиссел был неотъемлемым элементом Вечности так давно, что немногие из ныне живущих Вечных помнили Вечность без него. В открытую распускались всякие слухи. Твиссел так давно погрузился в насущные проблемы человечества, что позабыл, из какого столетия родом он сам. У Твиссела в раннем возрасте атрофировалось сердце, и с той поры его заменяет миникомпьютер, вроде того, что он все время в кармане брюк носил.
Твиссел никогда не опровергал подобных утверждений. Они ему скорее льстили. Напротив, он бы огорчился, скажи ему кто-нибудь, что заметил хоть какое-нибудь визуальное проявление обуревающих его в этот момент эмоций. Что его компьютерное сердце колотится с постыдной поспешностью, как если бы состояло лишь из мышц и клапанов.
Он своими глазами смотрел на Бринсли Шеридана Купера. Воочию его видел. И никто, за исключением самого Твиссела и чудака Хоремма, не понимал, что в этом непримечательном нервном юнце заключено... всё.
Они забрались в «чайник». Стенки аппарата были идеально круглыми, и в вертикальной шахте он разместился без труда. Твиссел одной рукой возился с панелью управления, а из другой не выпускал непременной сигареты. Последовало едва ощутимое легкое потряхивание, не совсем движение и не совсем вращение: признак перемещения «чайника» сквозь Вечность.
Он улыбался Куперу.
— Беспокоитесь, мол'ч'экк?
Глаза Купера следили за сменой цифр.
— А куда мы направляемся?
— В две тысячи восемьдесят первое столетие, — сообщил Твиссел. — Это недалеко. Прогулка. Небольшая прогулка.
— В 2781-е?
— Ты никогда так далеко не забирался?
— До сегодняшнего дня, Компьютер Твиссел, я не бывал дальше 40-ш по верховремени.
— Ну и? Ты боишься?
Купер шевельнулся в своем кресле.
— Это больше двухсот тысяч лет от дома.
— У Вечного нет дома, — кротко заметил Твиссел. — Тебе бы стоило освоиться с этой мыслью, мальчик мой.
Мелькали цифры, увеличивались числа.
— Как далеко по верховремени вы бывали, сэр? — спросил Купер.
— В двухсоттысячных, пожалуй. Более-менее. Никому нет смысла дальше забираться, кроме разве что Инженеров, работающих с Новым Солнцем. Дальше, за двухсоттысячным, человечество покидает Землю. — Старый Компьютер вгляделся в ошеломленное лицо спутника. — Ага, этому тебя в школе не учили, так ведь?
— Я полностью посвятил себя занятиям в совершенно противоположной области, сэр, — отвечал Купер, тщательно выбирая слова.
Но Твиссел не упрекнул его.
— Ну да, — сказал он, — Человек так или иначе покинет свой старый мир.
— Почему?
— Точно неизвестно. За несколько веков до отбытия выход во Время становится невозможен. Иногда считается, что так проявляет себя эволюция, превратившая людей в... нелюдей. Иногда утверждают, что так проявляет себя наука, позволившая людям наконец овладеть секретом гиперпространственного движения и достичь звезд.
— Но зачем им покидать Землю?
— Некоторые полагают, — сказал Твиссел, — что они стремились скрыться от нас. От нашей неотвязной возни с Реальностью.
— А нельзя ли принудить их остаться?
— А зачем? Разве у нас в двух сотнях тысяч веков Вечности работы мало?
— И что происходит после отбытия?
— Ничего. Вечность продолжается без людей до эры взрыва Солнца, а потом, без Солнца, до эпохи максимальной энтропии, пока не умрут все звезды, и даже после того. Вечности нет конца.
Числа перестали меняться. Твиссел открыл дверцу и вывел Купера в зеркальную приемную.
— Молекулярные пленки тут в моде, — пояснил он, не скрывая отвращения. — Псевдожидкости.
Он указал Куперу путь мимо почтительных Вечных, не обратив на них никакого внимания, и прошагал прямо в небольшую обсерваторию.
Купер смотрел на собственное отражение, повторявшееся с неприятной частотой.
— А что, тут всё зеркальное? — спросил он.
— Примерно. Это поколение исполнено претенциозности. Впрочем, они позаботились о возможности уменьшить отражения.
Махнув рукой над неприметной панелью управления, он придал зеркалам стально-серую диффузную текстуру, и отражения Твиссела с Купером стали едва различимыми тенями.
Потом сел и обратился к спутнику:
— Нужно подождать еще чуточку.
В момент, когда его тело опускалось на простой стул без накидки, тот выгнулся навстречу Твисселу и принял форму красного кресла с гладкой обивкой, по его идеальной мерке.
Купер осторожно последовал его примеру, и обивка также подстроилась под его контур тела.
Морщинистая рука Твиссела чашечкой сомкнулась над регулятором. Ближняя стена стала прозрачной, как стекло. Проявились и обрели резкость очертания людей и предметов.
Купер глядел во все глаза.
— А что это, сэр?
— Космопорт. Корабли, путешествующие по Солнечной системе вдоль линий гравиэлектрического взаимодействия, взлетают и опускаются. Бесполезные игрушки.
— Но какие красивые!
— Нельзя оправдать красоту ущербом, наносимым обществу. Это несчастливый век, и непосредственно следующие квантовые изменения сделали бы его еще менее счастливым. Нужно принять решительные меры. Эти бедолаги отправляются на Марс, а на Марсе ничего нет. Там никогда ничего не было. И не будет. На Земле они предаются наркотическому дурману. В 2781-м самый высокий уровень наркотической зависимости по всей Вечности.
— Вероятно, они технологически крайне развиты?
— Ты из 28-го. Тоже технологический век, потому и впечатляешься. Послушай меня, мальчик. Ты хоть знаешь, сколько раз за эти столетия открывали технологию космических полетов? Двадцать семь! И ни разу она не продержалась дольше тысячи-другой лет. Люди устают. Возвращаются. Колонии вымирают. Затем, спустя четыре-пять тысячелетий, а может, сорок и пятьдесят, пытаются снова. Когда я впервые оказался в Вечности, космопроходческих эпох насчитывалось тридцать четыре.
— Компьютеры изымают космические путешествия из Реальности?
— Ничего подобного. А зачем? Был период, когда таких космопроходческих эпох существовало только четырнадцать, затем их число снова начало возрастать. Мы, Вечные, просто улучшаем Реальность. Там, где возникает нужда в усовершенствовании, мы следуем ей. В этот раз устраняем космические путешествия, в другой раз там же восстанавливаем.
Купер разглядывал блистающие зеленые металлические ангары и стальные корабли, бесшумно и гладко снующие по линиям безмассового взаимодействия между планетами. Твиссел же наблюдал скорей за Купером, чем за этим зрелищем, и от его сигареты мерно поднимались дымные струйки.
Купер пробормотал дрожащим голосом:
— Так далеко, так далеко от Родного Времени. — И вдруг добавил: — Вы знаете, моя мать уже больше четверти миллиона лет как мертва... там.
Твиссел резко глянул на юношу.
— А твоя мать существует?
Купер пожал плечами и ответил сдавленно:
— Не знаю... Квантовые изменения вряд ли затрагивают самое начало Вечности. Может, и жива. Но когда я оказался в Вечности, Наставник Мэнфилд запретил мне проверять.
— И Мэнфилд поступил совершенно верно. Ты наивный дурачок, раз вообще о таком помышляешь.
— Извините, сэр.
— Ты прощен. А теперь смотри! В трех столетиях низогде Хоремм перемещает мезолитовые кристаллы. Момент физиовремени настал, э?
Купер воскликнул:
— Космопорт!..
Сияние исчезло. Здания стали ниже. Космопорт проржавел. Движение прекратилось.
— Вы ожидали этого, сэр? — спросил Купер.
— Вполне. Космические полеты прекратились на столетие раньше, чем в предыдущей версии. Зато никаких наркотиков. Люди стали счастливей. И в других областях, тебе неизвестных, также стало лучше.
Твиссел, сам того не заметив, перешел на родной диалект. Осознав это, он тут же вернулся к языку эпохи Купера, и раздражение проскользнуло в словах с резким акцентом:
— Идиот! Тебе металла жалко? А люди для тебя не значат ничего? Предупреждаю, если ставишь вещественное превыше людского, тебе в Вечности не место.
Но тут же он пожалел об этой вспышке и продолжил совершенно другим голосом:
— Нет-нет, мой дорогой Купер, мне не стоило так говорить. Я упрекнул тебя за то, в чем ты мне не помощник... Теперь идем. Я просто хотел продемонстрировать тебе, как это выглядит, чтобы тебе стало лучше понятно. А теперь идем. У нас дело поважнее; самое важное дело во всей Вечности.
5
Андерс Хоремм возвращался в «чайнике» из 2456-го.
В приемной 2456-го, через которую он проходил, перемещаясь из «чайника» во Время и из Времени в «чайник», царило разительное и показательное безлюдье. Вечные этой секции знали, что у них работает Техник, и предпочитали не пересекаться с ним, а тем паче не вступать в разговор.
Хоремм сохранял обычное для себя хладнокровие, поскольку понимал, что служит тому причиной. Никто из Вечных этой секции не родился в 2456-м. А как же иначе? Одно из основополагающих установлений Вечности гласило, что человек, взятый из Времени в Вечность, лишается права на сопричастие своему родному Времени. Возможный размах злоупотреблений в случае нарушения этого правила был так очевиден, что его и обсуждать не приходилось. Впрочем, вид проходящего сквозь барьер и обратно Техника напомнил бы всем присутствующим, что и их родная эпоха в следующий раз вполне может испытать на себе квантовое изменение. И хотя все Вечные свыклись с мыслью, что изменение это будет к луч