шему, сердцу приказывать трудно. Даже в Вечности.
Если, конечно, это не сердце Техника, подумал он и нахмурился. Много раз его ставили в пример интернам. Вот таким-де обязан быть истинный Вечный: приверженным своему долгу и миссии, чьи цели превосходят всякое персональное разумение.
Хоремм некогда был искренен, полагая себя таковым, но в те дни он служил простым Наблюдателем: незаметно выскальзывал из Вечности, собирал данные, ни во что не вмешивался, действовал с предельными эффективностью и объективностью. При случае он останавливался в домах времян, сотрудничавших с Вечностью. Если такой возможности не выпадало, селился в гостиницах, дозволенных пространственно-временной диаграммой; если же и это не было ему разрешено, ночевал под кустами.
И всегда, при каждой вылазке, наибольшей детализацией отличались указания, куда ему направиться и в какой момент, что делать и чего не делать. Никогда не навещал он запретных мест и времен, никогда не сталкивался с нежелательными персонами — и эффективностью работы снискал себе пост личного Техника самого Твиссела. Ни разу за все время карьеры Вечного не напряг он ткани Реальности, преступив дозволенные границы.
Его недавние действия были образцово-показательны: для оптимального результата следовало вмешаться в точно определенной точке про-странства-времени, как делает точный разрез хирург или умело поворачивает инструмент инженер.
Именно он вычислял оптимальную природу МНВ (Вечные всегда обозначали минимально необходимое воздействие этой аббревиатурой, МНВ), по своим методикам, опираясь на общие указания Компьютера относительно природы этого МНВ. А Твиссел тремя столетиями позже по Времени наблюдал за МОР (максимальным ожидаемым результатом, как учили сокращать это выражение в интернатуре).
Типичная ситуация. Техник привносит небольшую постыдную причину, Компьютер наблюдает ощутимый благородный результат.
Но это неважно. Ничто не имело значения, кроме великой работы, предстоявшей в ближайшем будущем. Теперь, когда явился мальчишка Купер, осталось уже недолго.
Он едва заметно содрогнулся. Непрошеной явилась мысль о первом физиогоде в 482-м.
Он не представлял, как теперь выглядит эта эпоха. Он избегал читать о ней. Избегал назначений в близкое к ней Время. Но он помнил всё, так четко, как если бы только-только закончил обучение и приступил к первому самостоятельному заданию в Вечности.
Он стал Наблюдателем в 482-м и соседних столетиях.
Наблюдатель! Объективный и холодный! Видящий только истинную природу вещей!
Наблюдатель! Человек, чья работа неощутима, ведь каждое квантовое изменение в большей или меньшей мере искажает все данные, накопленные о затронутых им столетиях.
Он представил начальству свой первый доклад о 482-м и постарался сформулировать его в максимально объективных и бесстрастных выражениях. Он тщательно следил, чтобы не прорвалась наружу копившаяся в нем неприязнь. Эта эра не ведала этики и моральных принципов, по крайней мере в привычных ему категориях. Гедонистическая, материалистическая, ощутимо матриархальная. Единственная, где буйным сорняком расцвело внеутробное деторождение: на пике его популярности сорок процентов женщин приносили потомство простым переносом оплодотворенной яйцеклетки в искусственную матку. Брак заключался и расторгался по взаимному согласию, но имел лишь эмоциональное значение. Зачатие ребенка полностью разграничили с остальными социальными функциями брачного союза и осуществляли по чисто евгеническим рекомендациям.
Хоремм мог бы перечислить сотню других причин, по которым считал эту эпоху больной и жаждал ее квантового изменения. По его крепко сжатым челюстям ходили желваки от предвкушения трансформации миллионов гедонисток (мужчины его не занимали), которые в один миг станут любящими искренними матерями другой Реальности, со всеми причитающимися ей комплектами воспоминаний, не в состоянии осознать, во сне увидеть или похвастать, что некогда были кем-то еще. Миллионы живущих в одно мгновение обратятся в миллионы никогда не живших, а им на смену придут другие миллионы, совершенно уверенные, что у них были предки и будут потомки. И в этой Реальности их мнение станет отвечать истине.
Но в докладах он не отразил своих мыслей, да и не должен был. Лишь когда Нойс Ламбент впервые появилась в его секции Вечности как секретарша Компьютера Гобба Финжи, неодобрение к ее эре и всем порождениям последней вырвалось на поверхность.
Хоремм подозрительно относился ко всем времянам, сотрудничавшим с Вечностью. В идеале, полагал он, Вечности должны служить только Вечные. Присутствие времян вносило тысячи разнообразных неудобств. Но, естественно, Компьютеры не уставали обосновывать необходимость такого сотрудничества тысячами причин.
Присутствие Нойс Ламбент, однако, не оправдать любой из десяти тысяч причин — или Хоремму так показалось.
Спустя пару дней он целеустремленно направился в кабинет Гобба Финжи, Адъюнкт-Компьютера. (Финжи сейчас уже умер: улыбчивый близорукий толстячок из энергоцентричного столетия где-то в 600-х, которого, казалось, никогда не покидало удивление от сидения на чем-то, сделанном из обычного шаткого вещества, и он перемещался осторожно, будто опасаясь, что пол вот-вот проломится под его весом.)
Хоремм взял быка за рога:
— Компьютер Финжи, я заявляю протест против вашего решения нанять на работу Нойс Ламбент.
— А, это вы, Хоремм, — Финжи поднял голову, улыбаясь ему. — Садитесь. Садитесь. Вы находите мисс Ламбент некомпетентной? Считаете, что ей тут не место?
— Не берусь судить о ее компетентности, — отрезал Хоремм, — поскольку не прибегал к ее услугам и не намерен этого делать в будущем. Она ваша секретарша. Но ей здесь, несомненно, не место.
Конечно, невежливо было так разговаривать с начальником, но Хоремм в юности полагал допустимым любой протест против посягательства на идеалы Вечности.
Финжи окинул Хоремма отстраненным взором, словно его Компьютерный разум прикидывал некие абстракции, недоступные пониманию обычного Вечного.
— В каком смысле не место, Хоремм?
— Компьютер, я удивлен, что вы считаете уместным задавать подобный вопрос. Всего отвратительней ее костюм.
— Да полноте.
— Не могу не заметить, что ее одеяние выше талии весьма скудное. — Он повертел руками на уровне груди. — Вдобавок ей свойственна непростительная ветреность.
— Хоремм, я уверен, что ее одежда и поведение по меркам ее Времени вполне уместны. Вы, как Наблюдатель, должны лучше меня это знать.
— В ее родной культуре, в привычном окружении — да, безусловно. Там бы я не поставил ей это в упрек. Однако здесь, в Вечности, такой персоне совсем не место.
Финжи ухмыльнулся. В открытую ухмыльнулся, и Хоремма бы это напрягло, если б к тому моменту в его теле осталась хоть одна расслабленная мышца.
— Я нанял ее специально, — произнес Финжи. — Она здесь с определенной важной целью. Это ненадолго. Постарайтесь перетерпеть ее присутствие.
Хоремм сжал челюсти. Он запротестовал, и его возражения отбросили под явно надуманным предлогом. Нет смысла интересоваться этой «важной целью». Компьютеры никогда не объясняют своих действий, тем паче простому Наблюдателю. Фактически они суть аристократия духа, управляющая Вечностью, и лучше с ними не ссориться.
Он неловко развернулся и пошел к двери. Финжи окликнул его, вынудив остановиться.
— Наблюдатель, а у вас когда-нибудь была... — он помедлил, словно подыскивая правильное слово, — подружка?
Хоремм ответил нарочито дословной, издевательской цитатой:
— Во избежание эмоциональной привязки к определенному Времени Вечным не позволяется вступать в брак. Во избежание эмоциональной привязки к семье Вечным не позволяется иметь детей.
— Я не про брак и детей вас спрашиваю, — мрачно проговорил Компьютер.
Хоремм продолжал цитировать:
— Временные связи с обитателями Времени разрешены лишь по согласованию с Центральной Коллегией Графистов и при условии, что пространственно-временной диаграммой это допускается.
— Истинно так. А вы когда-либо подавали подобное прошение, Наблюдатель?
— Нет, Компьютер.
— Ну что ж, Хоремм, вам бы стоило. Кругозор надо расширять. В таком случае детали женского костюма вас бы не так занимали.
В бессловесном гневе Хоремм вылетел из кабинета.
Он вернулся к работе и набросился на нее с удвоенным рвением. Ненависть к этой эпохе росла. Он игнорировал возмутительную секретаршу, но не мог отвлечься от ее присутствия. Каким-то образом, даже не интересуясь прямо, он узнал, что ее имя Нойс Ламбент, что она независима и богата, никому не подотчетна и по меркам своей эры аристократка. Почему же она здесь, в Вечности? Какая ж из нее секретарша?
Его подозрения насчет Финжи усиливались. Финжи легкомысленно относился к романам на стороне, даже рекомендовал их. Вечность всегда считалась с потребностью компромисса, диктуемой людскими слабостями (Хоремму сама мысль о нем была противна), но ограничения, связанные с выбором подруги, не позволяли считать компромисс хоть сколько-нибудь щедрым.
Но среди низкоранговых сотрудников Вечности ходили слухи (то ли завистливые, то ли неодобрительные), что женщины в Вечности появляются регулярно, более или менее на постоянной основе. Те же слухи твердили, что пользу из этого извлекают Компьютеры. Они, и они одни, могли решить, какую именно женщину выдернуть из Времени, не причинив тем самым Реальности вреда, чреватого квантовым изменением.
Слухи — они и есть слухи. Обвинения в адрес конкретных нарушителей так ни разу и не были подтверждены, и Хоремм всегда отвергал подобные сплетни как вздорное суесловие.
Но теперь он засомневался. Такая женщина в секретаршах у Финжи? О нет, это по-другому называется.
Один раз он столкнулся с нею в коридоре, опустил глаза и отступил, давая ей пройти.