– Не помню. Она много чего наговорила. Она их всех ненавидит. Она весь мир ненавидит. Ты как хочешь, Христофорыч, а я не вижу ее в роли убийцы. Бросить бомбу на планету Земля она смогла бы, а убить… не вижу. Ни Алису, ни старого Левицкого. Ни тем более тетку мужа или Нору. А насчет Лики… Может, он жалел, что зачал ее? Он был весьма немолод, когда она родилась. Поздний ребенок, случайный… как снег на голову. Только время настало пожить для себя, как снова пеленки, бессонные ночи. Может, не хотел ее.
– Может.
– Ты по-прежнему считаешь, что убийца один? Ирина неврастеничка, а убийце хладнокровия не занимать. Не вижу я ее… Да и какой из нее снайпер?
– А кого видишь? – спросил Монах.
Добродеев пожал плечами.
– Я не знаю. Возможно, Ларису… Судя по твоим рассказам, она сильная личность. А кроме того, были и другие гости. Да и нанять со стороны можно. Это ты там был, тебе и карты в руки. Она сказала, что ты экстрасенс… Может, и правда? Что ты чувствуешь? Кто?
– Есть у меня одна мыслишка, Леша. Что-то носится в воздухе… этакое. Кстати, ты обратил внимание на ее слова – она сказала, что боится за мужа, якобы всех Левицких хотят извести?
– Обратил. Думаешь, она хочет накормить его цианистым калием?
– Я бы не удивился, Леша, она же его ненавидит…
Глава 18Лариса
Монах схоронился от ветра за углом дома на противоположной стороне улицы и наблюдал за происходящим в офисе Ларисы через ярко освещенное окно. Ее помощник ушел около получаса назад, и Лариса была там одна. Она раскладывала бумаги, некоторые относила в металлический шкаф, другие укладывала в ящик письменного стола.
Они не виделись с самых похорон старого Левицкого.
…Старое кладбище в непогожий зимний день – снег с дождем, плоские, неровные, вязнущие в насыщенном влагой воздухе звуки полузабытой тягучей мелодии, странно ритмичной и чужеродной, вполне танцевальной, никак не напоминавшей скорбные кладбищенские марши.
– Что это? – спросил Монах, наклоняясь к Лике.
Она, заплаканная, посиневшая от холода, висла на его руке.
– «Реки Вавилона»[7], песня такая, папочка ее обожал. Все время слушал. – Она зарыдала, уткнувшись ему в плечо…
Провожающие в черном, сутулясь, хоронясь от порывистого ветра, стояли кучкой вокруг ямы, на дне которой уже собиралась вода. Они стояли вместе, но и как бы отдельно друг от друга: люди из театра, слегка гротескные – представительные немолодые мужчины и женщины в шляпах и длинных шарфах; Элла Николаевна, тяжело опираясь на руку доктора Владимира Семеновича; Лариса, Виталий и Екатерина – вместе, плечом к плечу, как в добрые старые времена; Леонид с недовольным лицом, Ирина, равнодушно смотрящая поверх голов; тонкая бледная Юлия с непокрытой головой, с мокрыми, скрутившимися в трубочки прядями волос, и Монах с плачущей Ликой. Смерть отца не объединила детей, и Монах представил себе, что через пару часов, до конца выдержав и соблюдя ритуал, они разбегутся навсегда. Не забыв забрать деньги.
Время от времени он взглядывал на Ларису, но она упорно не желала встречаться с ним глазами. Последний раз они виделись в тот вечер, когда умер старый Левицкий.
Дождь усилился. Лицо Левицкого, с заострившимися чертами, подправленное визажистом из погребального дома – неожиданно яркий румянец на скулах, – проваленные глазницы, торчащий подбородок, было в крупных водяных каплях: казалось, он плачет. Серебряная сережка блестела в ухе.
Печально. Тоскливо. «Реки Вавилона»…
«По какой реке он сейчас плывет», – подумал Монах. С бородатым молчаливым лодочником с большим веслом, среди глубоких мрачных вод, на ту сторону. Его земная история закончилась, пришла пора поставить точку. Ему вдруг показалось, что на лице Левицкого промелькнула улыбка, как будто он знал что-то и его забавляло, что они этого не знают. Или подслушал его мысли…
…Поминки были в «Белой сове». Народ приехал замерзший, холодный и с удовольствием налег на еду и напитки. Монах хотел поговорить с Ларисой, но обнаружил, что ее нет – ушла, не попрощавшись. Актеры говорили речи, вспоминали великого мэтра, желали царствия небесного. Женщины всплакнули. Леонид сидел с замороженным лицом, Ирина явно скучала – сидела, полуотвернувшись, рассматривая пустой подиум. Элла Николаевна выпила, раскраснелась, постучала по бокалу и бухнула хрипло:
– А чего это мы сидим как на поминках! Прямо тошно! Ромка смотрит на нас сверху и смеется. Он приказал хоронить его без соплей, а посему – прекратить сопли! За Ромку! За любовь! Барышни, помните нашего Ромочку? Ни одна из вас, засранок, не устояла! Признавайтесь! Не устояла? То-то. Какой мужик был! Лидером жил, лидером помер. Царствие ему небесное!
Леонид привстал, на лице возмущение. Ирина дернула его за рукав, и он послушно упал обратно.
И пошло-поехало. Когда дошло до альковных признаний пожилых матрон, театральных сплетен и анекдотов, Монах нагнулся к Лике и сказал:
– Как ты? Может, пойдем? Как-то они слишком раздухарились…
– Ну что вы! – Лика улыбнулась, глазки вспыхнули. – Папочке понравилось бы! Это же свой брат-актер, им везде театр. Я останусь. А Ленька сбежал! Не комильфо дураку, – прибавила она.
…Монах по-извозчичьи притопывал, чувствуя, как холод забирается под дубленку. Можно было бы зайти внутрь, но он стоял столбом, рассматривая ее в окне. Ему было интересно наблюдать ее тайно, в естественной обстановке, спокойную и деловитую. Он смотрел на нее и вспоминал, как за завтраком она не смотрела ему в глаза, поминутно краснела и отдергивала руку, когда они одновременно тянулись за сахаром или хлебом. Не умела она держать себя на равных со случайным мужчиной после ночи любви, была старомодна и труслива, и он, отказавшись от завтрака и наскоро проглотив кофе, ушел.
Уходя, попытался поцеловать ее на прощание, но она, не глядя ему в глаза, уклонилась. Жорик, помирая от любопытства, добивался, где он провел ночь, но Монах буркнул, что бродил по улицам, нужно было подумать. Жорик сказал, не надо нас дурить, на улице минус двадцать с ветром, какая, на хрен, улица. Не хочешь – не надо, сказал он, хотел по-дружески совет или подсказать, потому что он, Монах, с женщинами не умеет, даром что был три раза женат. Именно потому и женится без конца. Идеалист, а женщины любят основательных, а у него, Монаха, ни кола ни двора, хотя…
Тут Жорик задумался, вспомнив красоток-жен Монаха, которые до сих пор звонят, зовут и надеются, махнул рукой, сказав себе – черт их разберет! Вот и его собственная женщина, Анжелка… живут нормально, а если спросить: Жорик, ты ее понимаешь? Почему она, к примеру, покупает одежки на два размера меньше, как будто не видно, что так еще хуже – и закрылки и живот как на рентгене, – или дружит с аферисткой Зойкой, которая вечно одалживает деньги и никогда не возвращает и все время врет. Черт их знает! Нет, нет и нет! И нечего себе забивать голову, проще надо быть. Во! Проще. А у Монаха вечно сложности, вечно проблемы, и, главное, вечно одно и то же. Вроде сладилось, вроде ясно, к чему идет, а он в самый ответственный момент схватил рюкзак и сбежал. Бродяжья душа!
И теперь эта… Лариса! Что за личность – непонятно. Анжелка их видела в городе, говорит, ни рыба ни мясо, наш Монах красавец против нее, да еще и убийства. Да еще и эта сопливка Лика… с голоском как у Буратино – если не отвечает мобила, наяривает по домашнему. Пищит по десять раз на дню… Опять ввязался Монах неизвестно куда, не успел вернуться из лесу и попал. А эти сестры еще друг дружку из-за него порешат… ревность – страшная сила. Сильнее любви. А ему, Жорику, доступ к телу и мозгу великого гуру перекрыт – а тут проблем по бизнесу немерено, посоветоваться, обсудить, ан нет. Он гуляет по ночам, думает. Эх, Монах, Монах! Ведь не мальчик уже.
Свет в окне погас, и Монах выступил из-за угла. Она вышла из подъезда, постояла на пороге, словно раздумывая, и неторопливо пошла к троллейбусной остановке. Он нагнал ее, ступая бесшумно, как большой зверь, тронул за локоть. Она вскрикнула и отскочила. Тупиковая улочка была пустынна, хотя было всего-навсего около девяти; казалось, их двое во всем городе. Светили неярко фонари, да изредка проезжал одинокий автомобиль, освещая фарами темные окна домов. Здесь были в основном офисы.
– Откуда вы… ты взялся? – вырвалось у Ларисы. – Ты меня напугал!
– Нужно было вызвать такси, – сказал Монах. – Ты… одна?
– Одна. А ты как здесь?
Монах рассмеялся.
– Случайно.
Теперь рассмеялась Лариса.
– Давно?
– Не очень. Поужинаем где-нибудь?
– Я устала, Олег… – В ее голосе была нерешительность.
– Хочешь к Митричу? Он спрашивал о тебе, – соврал Монах.
Она не ответила, и они шли некоторое время молча. Потом она сказала:
– Пошли ко мне, я приготовлю что-нибудь…
– Ты будешь отдыхать, а ужин приготовлю я. Картошка есть?
– Есть. Давай вместе.
– Идет. Ты расскажешь мне про следователя.
– Они все время спрашивают об отце… Олег, я боюсь. Тебе что-то известно?
– Нет, Лариса, мне ничего не известно. Уж скорее тебе.
– Мне кажется, они думают, что отца… тоже убили. Эта мысль не дает мне покоя, я говорю себе, что это невозможно, но ведь что-то происходит. Это… чудовищно! Алиса умерла прямо за столом…
«Алиса была убита прямо за столом», – подумал Монах.
– …теперь отец! Все свои, никого чужих, все на виду! Что это? Какое-то наваждение! Если правда, что отец… отца… Я ничего не понимаю!
Монах неопределенно молчал.
…Он помог ей раздеться. Небрежно бросил свою видавшую виды дубленку на вешалку.
– Ты тоже думаешь, что отца убили… – слово далось ей с трудом, – и мы теперь все под подозрением?
– Не думаю, – сказал Монах. – Она сидела за столом, он стоя чистил картошку. Нож и картофелина споро двигались в его руках. – Ты знала, что он болен?
– Знала. Владимир Семенович сообщил месяц назад. Я сказала, что у меня есть связи, можно положить его в областную онкологию, но он сказал, что отец не хочет, и попросил сделать вид, что я ничего не знаю. Я была у отца, принесла вис