Ничего не переменилось с тех пор, как он был здесь с Ларисой. В квартире царила настороженная тишина и витал печальный запах пыли и пустоты. Паркет затрещал под его ногами, и звук этот показался ему оглушительным. Он встал на пороге гостиной, внимательно осмотрелся. Задернутые бордовые шторы создавали мрачноватый полумрак. Из вазы на журнальном столике до сих пор торчали засохшие бурые стебли каких-то цветов. На серванте, деревянных деталях дивана, столешнице лежал тонкий слой белесой пыли.
Он смотрел на засохшие бурые пятна на полу – здесь лежала судья Сидакова, получив смертельный удар по голове. У порога гостиной. Кто-то позвонил, она, выглянув в глазок, открыла и впустила гостя. Она не испугалась и не почувствовала тревоги. Она открыла дверь, и гость вошел. Разделся… или не стал раздеваться. Наверное, объяснил, зачем пришел. Сказал, извините, что я без звонка, нужно кое-что обсудить. Тут возникает вопрос – знала ли судья этого человека? Скорее всего, знала, так как не открыла бы постороннему. Не открыла бы… скорее всего. Они прошли в гостиную, хозяйка впереди, гость сзади. Она переступила порог, и здесь ее ударили чем-то вроде тяжелой трубки, металлической, каменной… Монах представил себе тяжелый медный пест, которым растирают… а что же им растирают? Зерна и коренья для ядовитого зелья? Убийца размахнулся и ударил! Сидакова вскрикнула и стала оседать на пол. Убийца попятился, не сводя с нее взгляда. Убедившись, что она мертва, он ушел… сразу? Или походил по квартире? Возможно, искал нечто. Следов обыска не выявлено, то есть тут или-или: или убийца был осторожен, или ничего не искал. То есть пришел убить. Ударил жертву по голове и, не заходя в комнату, ушел. То есть целью была судья Сидакова. Не грабеж, а убийство.
Почему судья Сидакова с ее опытом, нюхом, знанием жизни ничего не заподозрила и не почувствовала? Ведь визиту предшествовало нечто, некий… скажем, конфликт, размолвка. Видимо, судья Сидакова не сочла это настолько существенным, чтобы испытать опасения за свою жизнь. Допустим, отчитала подростка из соседнего подъезда за брошенный окурок, а он пришел и убил ее. Она думала, что он пришел извиниться, а он пришел убить. Она, не чуя худого, открыла дверь…
Она не впустила бы чужого. Она знала этого человека. Это был человек, которого она не опасалась. Насчет не опасалась… Она была бесстрашной и сильной женщиной и ничего и никого не боялась. Как сказала актриса Элла Николаевна – для окружающих она была казнью египетской, и весь дом стонал…
Кто же был этот человек? Мужчина или женщина? Он пришел без звонка… Телефонные звонки за тот вечер проверили и не нашли ничего подозрительного. Монах знал об этом от Добродеева, тот – от своего «крота». У двух звонивших было алиби, да и не те это были люди, чтобы убивать.
Открытки с известной датой? Нет, нет и нет. Права старая актриса – это дымовая завеса, маскировка и ровным счетом ничего не стоит. На миг в голову Монаху пришла сумасшедшая мысль, что визит судье в тот роковой вечер нанесла Элла Николаевна, но покрутив ее и так и этак, он с сожалением мысль эту отодвинул. И дело было не в том, что, с его точки зрения, старая актриса неспособна на крайние меры – это следовало оставить в стороне, за скобками, – а в том, что у нее вряд ли достало бы сил, да и мотива Монах не видел. Да, дела…
Он вспомнил, как Лариса стояла на пороге, не решаясь войти, пока он расхаживал по квартире. Лариса, наследница, брошенная бойфрендом… неблагополучная, с комплексами, вынесенными из детства, одинокая. Он улыбнулся невольно, вспомнив, как она неумело обнимала его… И нахмурился, вспомнив, как Виталий стоял рядом с ней над телом старого Левицкого, и плечи их соприкасались, и Виталий бережно поддерживал ее под локоток, да и Лика сказала, что они снова вместе. Он вздохнул. Он не звонил ей три дня, заключил пари с самим собой – позвонит она первая или нет? Не позвонила. Виталий?
Что тут гадать на кофейной гуще! Позвони сам, какая разница, кто первый? Дело не в том, сказал себе Монах, кто позвонит первым, а в том, что могут не позвонить вообще. Если его отношения с другими женщинами были прозрачны и предсказуемы, но с Ларисой ничего не известно, сплошной туман. Она напоминала ему робкую убегающую нимфу, за которой гонится бородатый сатир… с копытами. Он опустил взгляд на свои громадные унты и ухмыльнулся.
Элла Николаевна – мудрая женщина – сказала, что одно убийство может быть случайным, выпавшим из логической цепи… Монах в беседе с Добродеевым выразился примерно так же. Два убийства объединить и связать одним мотивом было проще, чем три.
…В спальне было неожиданно светло – шторы раздвинуты, за окном догорал невыразительный зимний день, переваливший за полдень. Он выглянул из окна. Внизу катались с горки детишки в разноцветных курточках, застыли неподвижно пустые черные деревья и гулял старик с громадным рыжим сенбернаром; справа угадывалась в легкой пелене стена соседней многоэтажки.
Он стоял посреди чужой спальни, сунув руки в карманы дубленки, покачиваясь с пятки на носок, меряя взглядом картины на стенах, громадную супружескую кровать под зеленым покрывалом…
Открыв дверь в кабинет, он и тут постоял на пороге, опираясь плечом о косяк. Задержался взглядом на картине с жизнерадостной теннисисткой над письменным столом, на окне, задернутом темно-зеленой портьерой, на книжных полках. Вошел, постоял у письменного стола. Потрогал фигурку неизвестной зверушки на письменном столе, с трудом преодолел искушение покопаться в ящиках….
Телескоп, похожий на кузнечика, казавшийся здесь чужеродным телом. Нагнувшись, Монах заглянул в окуляр. Осторожно направил его вниз – на деревья, на детишек, на собаку. Обнаружил, что там две девочки и один мальчик, что собака приволакивает задние ноги, а старику уже лет сто. Он подумал – как жаль, что нет луны и он не может увидеть разрушенный замок… или что там увидела судья Сидакова.
Потом он посидел на диване, погруженный в раздумья, расчесывая пятерней бороду, вытягивая губы трубочкой. В квартире стояла особая вязкая тишина обезлюдевшего жилья, и он почувствовал, как его стало клонить в сон. Тем более опускались уже ранние зимние сумерки. Он потряс головой, прогоняя сон, и стал похож на большого сенбернара, давеча гулявшего во дворе. Вспомнив про сенбернара, он вспомнил про ружье на стене, которое обязательно должно выстрелить… Легко поднялся и пошел на кухню. Не зажигая света, открутил кран – в трубе засвистело и взорвалось. Монах вздрогнул и застыл, уставившись на ржавую струю, рванувшую из крана. Переждал, налил в чайник воды и отправился в гостиную поливать полузасохшее растение.
Спустя пару минут он сидел на диване, закрыв глаза, раздумывал…
Кажется, он задремал, и снилось ему, что он планирует над зеленым простором не то тайги, не то моря, с одной стороны полыхает оранжевое зарево, с другой бушует голубой огонь, и все это великолепие протыкается металлической трубой со стекляшками линз на обоих концах и всякими блестящими металлическими деталями, и запредельная космическая музыка вливается в тело и душу – чистые радостные звуки фанфар…
…Монах очнулся, когда в комнате было уже темно, а в доме напротив зажглись окна.
Он аккуратно вернул на место бумажную полоску, поплевав на палец и прилепив, и потопал вниз. Пока он сидел на диване, в природе стемнело и на улице зажглись неяркие сиреневые фонари. Монах прикидывал, как связать цепочку событий, имевших место быть на протяжении трех последних месяцев, в одно целое, и ему казалось, что решение брезжит где-то там, на горизонте, некая версия неуклюже проклевывалась птичкой, долбящей клювом скорлупу. Ему предстояло подогнать под свою версию факты, которые, как известно, отличаются упрямством. Но чем упрямее, тем интереснее, подумал он оптимистично. Всякие мелкие фактики, которые при правильном раскладе улягутся каждый в свою ячейку, и проступит неожиданная картинка.
Он плюхнулся на скамейку в опустевшем уже дворе и достал мобильный телефон. Добродеев откликнулся сразу, и Монах с ходу спросил:
– Леша, у нас есть связи в психдиспансере? Или психбольнице… что у нас в городе? Ты о них еще не писал?
– Это нужно тебе лично? – уточнил озадаченный журналист.
Монах хмыкнул и сказал:
– По-твоему, я произвожу впечатление человека, которому нужна психушка? – И добавил: – Это нужно нам, Леша. Обоим.
Он еще посидел на скамейке, пытаясь найти окно судьи. Скользил взглядом по темным и светящимся окнам, соотнося этаж и подъезд. В конце концов ему показалось, что он нашел нужное окно. Там смутно угадывалось дуло телескопа – он увидел блестящие хромированные детали, и ему показалось, что это оружие, готовое выстрелить.
Выходя со двора, Монах столкнулся с мужчиной, который стремительно появился из-за угла.
– Извини, браток! – прогудел Монах, отступая. – Не заметил!
– Бывает. – Мужчина обежал Монаха цепким взглядом и кивнул на дом: – Ты отсюда?
– Ну… – неопределенно ответил Монах. – А что? Ищешь кого?
– Можно и так сказать. Понимаешь, тут такое дело… Присядем? – Он махнул рукой на скамейку, на которой Монах сидел минуту назад.
– Присядем, – согласился Монах. – Отчего же не присесть…
Глава 24День рождения
– Леша, поедем к Левицким на твоей, а то Жорик ревнует. «Бьюик» ему дороже любимой женщины, – сказал Монах. – Он мне уже всю голову проел, почему я не куплю себе тачку.
– А почему ты не купишь себе тачку? – спросил Добродеев.
– Да как-то… – задумался Монах. – А если я свалю в пампасы? Не сегодня завтра? Если меня достанет ваш город? Куда ее тогда девать?
– Ты собираешься свалить в пампасы? А любимая женщина?
– Любимая женщина… У тебя, Леша, одна любовь на уме, – попенял Монах, – а дел у нас непочатый край. Кстати, ты просился в пампасы, забыл?
– Ну, в принципе я не против. Можно поехать…
– В принципе он не против! Леша, тут не принципы, а страсть! Тоска, жажда, огонь, бзик… назови как хочешь. Подыхаешь, так хочешь к костерку, к звездам… к речке на камнях. А ты мне тут свои принципы. Созреешь – поднимешь руку, и сразу рванем. – Он помолчал и спросил: – Ну что, едем на твоей?