– Скажу, что будет, тебе… Сейчас скажу… – Цыганка пристально впилась своим взглядом в глаза Белову. – Дорога тебя ждет. Дальний путь.
– Действительно, – Белов, соответствующе экипированный, стоял с рюкзаком за плечами. Кассы пригородных поездов он уже миновал. Дальнюю дорогу в этом случае мог бы предсказать ему даже первоклассник школы для дебилов.
Однако Белов тем не менее, зачарованный цыганской прозорливостью, даже открыл рот.
– Я тебе дальше скажу, что будет… – цыганка протянула руку к его голове и выдернула волосок. – Вот, седой волос твой, не жалей. Сейчас скажу по нему, что будет с тобой и как быть тебе. Возьми волос в руку, в свою…
Белов протянул руку, внутренне удивляясь, как в такой темноте, при паршивом вокзальном освещении – когда и волоса-то самого не видно – можно еще что-то по этому самому волосу предсказать.
«Впрочем, – подумал он, протягивая руку, – цыганок этому с младых ногтей учат».
– Нет! – оттолкнула цыганка его руку. – Голой рукой нельзя волос брать! Беда тебе будет. Накличешь! Смотри! Деньгами волос берешь. Не бойся. Рубль достань. Волос возьми. Я не отниму твои деньги! Не бойся. Мне и доллары доверяют. Люди знают меня. Не обманываю. Любые деньги достань сюда, сам их в руке держать будешь. Чтобы волос свой взять у меня. Все тебе я скажу сейчас. Заговор тоже я дам тебе. Будешь ты цел, невредим. Дорога удачей ляжет. Успех будет под ноги тебе. Сам счастлив будешь. Рубль достань. Волос возьми.
«Остаться целым – это было бы очень кстати, – подумал Белов. – Да и успех под ноги отнюдь не помешал бы. Обычно такая вещь, как успех, под ногами в грязи не валяется. А если и счастье к тому же – помимо успеха. Чего же еще? Большего и желать не приходится! И для этого нужен рубль – всего-то! Рубль – это настолько мало, что даже если десять, двадцать тысяч рублей сорвет с него в комплекте с этим седым волосом цыганка – да это просто пустяки, думать нечего. Но вот беда – где взять этот самый рубль?»
Белов напрягся, вспоминая. Самые мелкие купюры – на билет – лежали у него не в бумажнике, а просто в кармане, вповалку, что называется. Самая мелкая купюра была рублей пятьдесят, вроде бы. Там же еще немного долларов. Тут самая мелкая – десять баксов.
Покопавшись в кармане, как гоголевский Плюшкин – то есть пытаясь на ощупь определить достоинство бумажки, не вынимая ее из кармана – Белов наконец-то вытащил одну под мертвящее сияние криптоновых вокзальных фонарей.
Взглянув на нее, мысленно плюнул: пятьдесят баксов.
– Не бойся. Давай! Не возьму, не дрожи. Покажу только, как волос завернуть. Чтоб счастье было у тебя. Смотри!
Полтинник неуловимо и плавно переплыл в пальцы цыганки и был тут же сложен в четыре раза, превратившись в зеленый конвертик-комок.
Белов протянул руку, чтоб взять его.
– Нет! Нет! – оттолкнула его руку цыганка. – Выкупить надо тебе волос свой. Дай, что не жалко. Рубль хотя бы дай мне. Не бойся. Вот, я держу твой завернутый волос. Выкупить нужно его. Даром нельзя. Будет несчастье тебе.
Белов снова полез в карман. Предыдущая неудача научила его. Пытаясь достать купюру помельче, он достал крупную. Теперь он решил сделать наоборот: постараться найти крупную, чтобы извлечь на самом деле мелкую. На этот раз удалось: пытаясь обмануть самого себя, он самого себя и обманул. Бенджамин Франклин! Тьфу, мать! Сто долларов!
Выкупить пятьдесят баксов за сто означало подарить цыганке пятьдесят долларов. Многовато, конечно. Но это же не просто выкуп, а плата за счастье, удачу, успех. Жизнь выше денег. Любовь не измеряется ни баксами, ни рублями…
Он протянул цыганке сто долларов.
Цыганка сто баксов взяла, но пятидесятидолларовый конвертик с волосом не отдала.
– Смотри вот на меня, хороший господин. Ты денег не жалеешь, это правильно! – завела она очередной этап своей шарманки.
– Отдай мой волос немедленно! – очнулся вдруг Белов и встряхнул головой, словно пытаясь сбросить с себя наваждение.
– Не спеши! – цыганка тут же смяла сто баксов вместе с полтинником, сжала в кулаке, отступила на пару шагов, явно намыливаясь отвалить на крыло в сторону своих многочисленных товарок, кучковавшихся возле выхода на платформы и наблюдавших за происходящим издалека.
– Ну-ка, отдай! – Белов схватил ее за руку, сжал.
– Убивают! – взвизгнула цыганка. – Руку сломаешь! Не смей! Отпусти! За увечье квартиру продашь – не расплатишься!
Товарки тут же устремились ей на выручку.
«Плохо дело!» – только и успел подумать Белов, как вдруг слева от него мелькнула черная молния и разразилась хриплым лаем… Огромная собака непонятной породы рвалась с поводка. Седой кряжистый мужчина еле удерживал пса.
– Убери собаку!
– Деньги брось, брось деньги: спущу – разорвет! – свирепо выдал мужик и тут же ослабил поводок. Собачья пасть почти коснулась лица цыганки. – Бросай или спускаю!
– Ай, сволочь! На!! – Цыганка швырнула деньги под ноги Белова.
– Что ты связался, дурак? С кем ты связался? – мужик, подхватив деньги в полете, протянул их Белову: – Держи! Это ж цыгане! Это ж не люди! Стрелять, поголовно! К стенке всех! Резаком, весь рожок, в три ствола – по коленям, животу и по мордам! В брызги! Без комментариев! К херам собачьим!
«Фашист, – подумал Белов, расправляя баксы. – Фашист, а как вовремя!»
– Спасибо.
– Это ему спасибо скажи! – мужик кивнул на пса. – Без него мы – ноль! Он цыган, бомжей у меня… На тварь двуногую натаскан. Зверь! Золото! Четверых черных загрыз, – он потрепал пса за холку. – Умница!
– Несчастье тебе! – крикнула цыганка из клубка своих сородичей, боясь отделяться от них. – Казенный дом, тюрьма тебе будет. Гад сраный!
– Только стрелять, – резюмировал спаситель, гладя собаку по голове. – Голова, корпус, ноги.
Во все кассы стояли значительные очереди – человек по десять-пятнадцать.
Поезд на Воркуту отходил через сорок восемь минут.
– Товарищи, вы меня не пропустите без очереди? У меня уже сейчас посадку объявят: опаздываю!
– Да все опаздывают!
– Вон, встань в конец, как все!
– Он думает, мы здесь для удовольствия стоим.
– Просто нахал, вот и все!
Белов быстрым шагом двинулся вдоль касс, примериваясь – где людей поменьше.
Конечно, наименьшая очередь тоже ничего не гарантировала по сути: народа, может быть, мало как раз из-за того, что кассирша работает медленно, в темпе утопленницы. Люди это сразу замечают и становятся туда, где хоть и больше народа, но дело идет быстрее.
Он вдруг заметил окошко, за которым сидела кассирша, но народа перед которым не было ни души.
– Один купейный. Или СВ. Любой. Можно плацкартный. До Инты. На Воркутинский. На сегодня. На сейчас.
Кассирша внимательно и с интересом выслушала его тираду целиком, довольно хмыкнула и наклонилась чуть вперед – к окошку, к лицу Белова. Наклонившись, она слегка постучала длинным лакированным ногтем по стеклу, отделявшему ее от Белова, и спросила:
– Читать умеешь? Почитай!
На стекле перед самым лицом Белова висела бумажка с каракулями. Он с напряжением сумел их разобрать.
Там было нашкрябаны два слова: «Техническая пауза».
В воинских кассах кассирша сидела без дела, слушала музыку, покачивая в такт неимоверной прической: с ушей свисала пара черных проводков, соединявшихся на ее бюсте в один, сбегающий вниз и где-то там, под столом, оканчивавшийся, наверно, штекером, воткнутым в соответствующее гнездо ее скрытой от постороннего взгляда «мыльницы».
– Девушка, милая! Я не военный, но военнообязанный, я сержант! Сержант запаса! Мне б до Инты, а? Битте! Ну, пожалуйста!
Кассирша, не снимая наушников, мимически показала ему: «Погоны-то где?»
– Да я в гражданском, не видите разве – я в отпуске! Все так же безучастно, отдаваясь волнам музыки, кассирша сделала руками жест, показывая: «Документ?»
– Да черт вас взял бы, формалистов! – вскипел Белов и стукнул кулаком слегка, в досаде, около окошка.
Милиционер, дежуривший в зале, мгновенно обратил свое внимание на нарушителя спокойствия.
А девушка-кассирша только покачала головой – насмешливо и озорно: в такт музыке.
У этого окошка надпись гласила: ветераны, инвалиды, кавалеры трех степеней, лауреаты, депутаты, герои соцтруда, президенты, резиденты и все такие прочие – без очереди.
Но и к этому окошку очередь была не меньше, чем везде.
«Надо дать кому-нибудь взятку», – подумал Белов и оглянулся в поисках деловых.
Явных жучков, как на грех, в поле зрения не было.
Один только мент торчал посреди зала, уперевшись в Белова сосредоточенным взглядом слившихся воедино у переносицы глаз – как Полифем, циклоп – на Одиссея.
Белов отчего-то интерпретировал этот взгляд как предлагающий услуги. Конечно, мент же должен знать бандитов, спекулянтов, проституток: он с них кормится.
– Простите, – подошел Белов к фараону. – Вы мне не скажете, кто здесь обилечивает? За бабки, разумеется?
– Билеты в кассах продают кассиры, – ответил мент, чеканя каждое слово.
Подумав чуть, Белов решил, что мент обкуренный или торчит с колес: алкоголем от него не пахло.
– Спасибо! – поблагодарил он милиционера за полученную справку и направился к началу очереди в окошко депутатов-ветеранов-героев.
Время до поезда оставалось в обрез, и Белов решил действовать круто, уже не миндальничая с толпой.
Перегородив рукой подход к окошку кассы и отсекая тем самым уже получающего билет от всех остальных в очереди, Белов спросил первого:
– Так. Вы депутат?
– Я?! – слегка опешил тот.
– Вы!
– Да! – сообразил наконец первый. – Я депутат.
– Документ предъявите! – потребовал Белов, беря на слабо.
– Нет, я не депутат.
– Герой? Тогда, пожалуйста, удостоверенье.
– Не понял…
– Что вы не поняли? Ксиву предъявите.
– А по какому, собственно, праву вы можете требовать?