– Ладно. Пойдем на свадьбу, – так же тихо сказал Белов. – Но это… – он указал на акварели, – это ты забери.
– Коляныч, друг! – Борис обнял его. – Гуляем!
Следующий раз эта тема всплыла уже только в Москве, в сентябре, буквально за десять часов до открытия вернисажа.
Лена, помогавшая ему, пробежала кончиком карандаша по списку экспозиции.
– Сто пятьдесят две. Еще осталось восемь.
– Да где ж я их возьму? Я выгреб все подчистую: в мастерской одни подрамники остались, даже рам нет.
– А у тебя еще есть, там же, в розовой папке.
– Там нету ничего.
– Да вот же! – Лена открыла папку, которую Белов хоть и таскал везде с собой, но только для представительности – никогда ей не пользовался. – И ровно восемь – точь-в-точь. Прямо как по заказу!
– Вот гад! Он все-таки подсунул!
– Кто?
– Да Борька же! Тренихина работа.
– Которая из них?
– Абсолютно все.
– А подписи – смотри вот – «Николай Белов»!
– Да Борька их и подписал. Я «Н. Белов» подписываюсь…А, ладно, вешай их! – решился вдруг Белов, махнув рукой.
– Как? Коля, ты что?
– Что – «что»? Ну не платить же неустойку восемь сотен баксов этим кровопийцам, в самом деле? Тем более что Борька именно для того-то их и подсунул.
– Но это же… – Лена не смогла подобрать слово.
– Подлог, я понимаю, подлость! – помог закончить ей Белов. – Но делать мне уже ничего не остается. Своим я объясню, искусствоведы хрен чего заметят, а неустойку я платить не буду – бери, Лен, и вешай! Повесь – и забудь!
В камеру к Белову вошли конвоиры – те же, что привезли его сюда ночью, двое, – сержант и лейтенант.
– Пожалуйста, вас ждут. Готовы на допрос?
– Вот, я написал. – Белов вручил блокнот лейтенанту.
– Почитаем, – лейтенант явно чувствовал себя непосредственным участником раскрутки этого тонкого, интеллигентного дела, большой и хитроумной игры, в которую оказались вовлечены даже очень высокие лица – не считая, конечно, западных воротил…
– Проходите, пожалуйста!
Едва не поддерживая Белова под локти, они не спеша проследовали по коридору вдоль длинного ряда камер – слишком длинного для рядового отделения милиции – как показалось Белову, затем спустились вниз по лестнице, налево, направо, снова коридор, идущий, видно, под землей, и снова лестница, но уже вверх теперь, и, наконец, вот и дежурка. Дежурка рядового отделения милиции.
– Стоп! – лейтененат остановился вдруг как вкопанный. Подумав, он обратился к сержанту: – Ты не запомнил, куда мы сначала везем его – в прокуратуру к Власову или на Петровку – к Калачеву?
– Ну, вы же разговаривали, приказ-то получали? – удивился сержант. – И сами ж с меня спрашиваете?
– Да я как раз на вахте проверял журнал ночных дежурств, а тут звонок: «Давай быстрей!» – как обычно у нас. И помню только, что звонил один, а доставлять задержанного следует к другому. Потому что того, кто звонил, куда-то наверх вызывают срочно, и поэтому задержанного надо доставить к другому как раз…
«Вот это оно и есть, – подумал Белов. – Внутренние трения и подковерная грызня внутри самой следственной группы. Власов, паскуда, так вчера и не раскрылся перед Калачевым относительно своей засады в мастерской Тренихина. Что ж? Он хотел сыграть свою игру без Иван Петровича. И, соответственно, сожрать в одиночку урожай: пироги и пышки от командования».
– А кто звонил-то? – спросил сержант лейтенанта. – Если звонил Власов, то, значит, мы едем к Калачеву в МУР…
– А может, Калачев-то и звонил, – задумчиво пожевал губами лейтенант.
– А тогда что ж – едем к Власову тогда! – мгновенно сориентировался сержант.
– Да понимаешь, дело-то как раз в том и состоит, что я ни хрена не помню, кто мне звонил. Вот ситуация-то! Сами себе проблемы создаем… – лейтенант вновь напрягся, пытаясь вспомнить.
«Из этой ситуации, а также из вчерашних событий мне следует извлечь два урока, – подумал Белов. – Урок первый – это наличие трещины, скрытого раздора между Калачевым и Власовым. В эту брешь надо настойчиво вбивать клин, увеличивая противоречия и внося в их отношения как можно больше подозрительности и бардака. Урок второй – ничего не следует признавать с порога. От всего открещиваться, пока не припрут к стенке спиной. Выкручиваться до последнего. Не знаю. Не помню. Не видел. Не знал».
Белов вспомнил, как Власов вчера его ловко подловил с пистолетом – по поводу пяти убийств… «Черт побери, – мелькнуло в голове, – ведь вляпался как маленький. Ловушка-то была простецкая, на дурака. Но я поймался, расписался, дурак, в этой луже всеми копытами».
– А вы, товарищ лейтенант, вот что сделайте… – сообразил сержант. – Вы позвоните Калачеву, например – скажите, что машина неисправна – починимся и будем полдесятого. Ответит он «ну-ну» – так, значит, нам к нему. А если нет его на месте – мы молча едем к Власову, а? Верно?
– И что? Почему? А-а, понял!..А ты сержант, того – соображаешь!
– Слушаюсь!
Лейтенант сунул голову в окошко к дежурному:
– Дай в МУР я позвоню! – не оглядываясь, вполоборота он протянул блокнот, исписанный Беловым, сержанту в руки: – Подержи! – И снова повернувшись, через другое на сей раз плечо, к Белову, скомандовал: – Стойте на месте!
Белов и так стоял, без лейтенантского указания. Сесть было просто и негде. Единственная скамья в дежурке – за низкой деревянной решеткой – была занята, а точнее, забита четырьмя угрюмыми бомжами и одной бомжихой, задержанными, видать, уже несколько часов назад: они сидели молча, склонив головы, не вопрошая и не протестуя.
Внезапно крайний бомж поднял взгляд и что-то молча показал Белову.
Чего он хочет? А! Он предлагает поменяться с ним местами.
Чушь какая!
Однако, вместе с мыслью-отторжением, вдруг какая-то сумасшедшинка пронзила мозг Белова.
Время застыло.
Всем известно, что сложные, тщательно планируемые операции проваливаются часто именно из-за нелепейших накладок, грубой лажи – типа потери грабителем паспорта на месте преступления.
Вместе с тем, что тоже известно, бывают и чудеса, спасающие из безнадежных, бездонно глухих ситуаций. Бог, как известно, благоволит дуракам, пьяницам и наивным душам.
Микроб авантюризма ударил в мозги Белову.
Такое часто случалось с ним в молодости – в компании с Тренихиным – известным авантюристом.
По сути, он ведь, Белов, ничем и не рискует! Попытка к бегству, стремление уехать вопреки подписке, и так уже на нем висит. Еще одна неудавшаяся попытка ничего к имеющейся картине не добавляет.
А, будь что будет!
Не двигаясь, Белов скосил глаза в сторону дежурного и своего конвоя. Лейтенант, просунув руку едва ль не по плечо в окно дежурного, с мучением набирал на телефоне номер МУРа… Сержант, тоже стоя спиной к Белову, уже читал блокнот – ночную его исповедь. Читал старательно, временами округляя глаза и слюнявя указательный палец при перелистывании страниц… Дежурный, старший лейтенант, записывал что-то в журнал: усердно, кропотливо – от души стараясь, едва не высовывая язык от усердия…
Искра авантюризма вдруг превратилась в мозгу Белова в молнию решимости и вмиг затмила разум. Едва заметно он кивнул бомжу: давай! Бомж показал ему в ответ: тихо, плавно…
Оба одновременно стали двигаться, как в замедленной съемке, опасаясь привлечь внимание резким движением, заметным даже периферийным боковым зрением.
«Только бы не стукнуться, не зацепиться, не прозвучать!» – стучало в висках у Белова.
Опасный момент создался, когда они уже поменялись почти что с бомжом: до финишных позиций им оставалось не более полуметра – Белову – чтоб сесть и впериться в пол, бомжу-контрагенту – чтоб встать как ни в чем не бывало на место Белова. Сержант, читавший исповедь Белова, внезапно удивленно хмыкнул, и дежурный, оторвавшись от писанины, кинул на него недовольный взгляд. От провала их спас случай: внезапно раздавшийся зуммер вызова на табло. Дежурный резко повернулся к тревожно вспыхнувшему сбоку на панели красному огоньку и, щелкнув тумблером, раздраженно сказал в микрофон:
– Седьмой ПГМ, сигнализация, – не спать на ходу! Не видишь, что ли?
После чего вновь уткнулся в журнал.
Этого мига хватило.
В ту же секунду Белов уже сел на скамейку – в кепчонке бомжа и вонючем длиннющем драповом пальто – шестидесятого, поди, размера. Сев, Белов тут же склонился точно так же, как и остальной бомжатник – в поясном поклоне: глазами в пол. Бомж, совершивший с ним обмен, остался в свитере – грязном, но не грязнущем – в большом и длинном свитере – почти что до колен. Седые сивые пряди его волос, не сдерживаемые больше кепочкой, образовали гривищу до плеч: Тарзан Тарзаныч Кингконгов. Штормовку, взятую им у Белова – отличную штормовку – с меховой подстегиваемой подкладкой – бомж не спеша перекинул через руку, затем достал из своего кармана брюк комочек – сложенный полистироловый пакет цветастый, с ручками.
Аккуратно, спокойно, словно никаких мусоров перед ним и не было, а сам он находился не в ментовке, а на пляже Майами, бомж не спеша, без резких движений сложил штормовку Белова вчетверо и спрятал ее в пакет. После чего, повернувшись к дежурке спиной, стал изучать висящий на стене стенд «Их разыскивает милиция».
– В прокуратуру! – повернулся лейтенант к сержанту и в ту же секунду обалдел: там, где должен стоять был конвоируемый ими художник, стояло кинг-конгистое существо, с пакетом, сивой гривой, в дурацком длинном свитере…
Некоторое время лейтенант стоял неподвижно, как вкопанный, глядя на фотографию грудастой шлюхи на пакете в руках бомжа и тяжело, с трудом соображая.
– Где!? – врубившись наконец, лейтенант стремительно бросился к бомжу.
Бомж повернулся к нему и снисходительно, однако не без учтивости в голосе, ответил вопросом на вопрос:
– Кто?
– Да тут стоял!
– Никто здесь не стоял! – бомж даже отступил на полшага, смерив лейтенанта неприязненным, почти брезгливым взглядом.