Легкая заминка, впрочем, наступила при выполнении обряда обручения – непосредственно. Однако все обошлось, так как наручники вполне позволили жениху, поддерживая одной рукой руку невесты, другой рукой надеть кольцо.
Ну и, пожалуй, поцелуй гляделся отчасти странно: Белову пришлось, подняв сцепленные руки, опустить их на невесту – как бы заключив ее в своеобразный обруч – кольцо своих скованных рук.
– «Ненадежнее было бы рук твоих кольцо…» – прошептала Лена на ухо Белову.
– «Покороче дорога бы, может, мне легла», – так же тихо ответил Белов.
– К церкви жених и невеста подъезжают в разных экипажах, а уж из храма, муж и жена, в одном! – изрек таксист Трофимов.
Прапорщик Капустин предусмотрительно распахнул дверь «воронка» перед молодыми.
– Ах, прекрасно! – восторженно закрякали дамы в толпе. – Высший стиль! Придумать же такое! Невероятно!
– Позеленею щас от зависти! – одна из дам обернулась к своему мужу, стоявшему с бутылкой пива в одной руке и видеокамерой в другой. – Ты смотри, смотри, пень, учись, как люди живут!
– Да, – согласился муж и отхлебнул пивка вволю. – Богатые тоже плачут.
Усевшись поудобней на скамейку в «воронке», Белов двумя руками принял из рук Лены откупоренную бутылку с пенистым шампанским. Отпив, он сквозь решетку обратился к Калачеву:
– Смешно это на вас гляделось: «посаженый отец». «Сажающий отец» – было бы более кстати. А посаженым отцом буду я. Вот сейчас посадите. Осталось еще, правда, отцом только стать.
– Да. Свое-то вы теперь получили, – ответил Калачев, – как бы мне теперь в лужу с этим спектаклем в Москве-то не сесть. А то выйдет сон в руку: «посаженный в лужу отец всем подследственным». У нас-то есть любители любое хорошее дело сделать образцово-показательным процессом. – Повернувшись к «шаферу», Калачев распорядился: – Теперь в Москву. Петровка, тридцать восемь.
– А почему вы меня везете не к Власову, в прокуратуру? – спросил Белов.
– Там нет двухместных камер.
Машина тронулась и запетляла по Сергиеву Посаду, стремясь на Ярославское шоссе.
– Не понял я вас что-то, – забеспокоился Белов. – Вы Лену тоже, что ль, посадите?
– Да нет, конечно, – ответил Калачев и замолчал.
Машина выехала на шоссе. Мелькнул голубой щит: «Москва – 62 км».
– Я свадьбу, круиз, а также медовый месяц обеспечить, ясно, не смогу вам, – прервал молчанье Калачев. – А ночь – одну… Считайте – мой подарок к свадьбе.
Белов обменялся взглядом с Леной, улыбнулся. Затем он постучался к Калачеву:
– Пожалуй, я раскаюсь, Иван Петрович!
– Да это ладно! – отмахнулся Калачев. – Меня другое беспокоит: я сейчас уж боюсь того, что вам и раскаиваться-то не в чем, а значит, нам-то с Власовым – придется… Даже не знаю что.
Мелькнул придорожный щит «Добро пожаловать в Москву!», замелькали башни многоэтажек, кварталы, микрорайоны, месиво снующих и мигающих автомобилей, дрожащий раскаленный воздух, какие-то потерянные, мечущиеся люди, лотки с бананами, банки «пепси», мусор, деньги, грязь, газеты, хлеб в руках пенсионерки, торгующей укропом, нищие, газетчики, уроды, ящики, тележки, цыгане, офисы, ларьки, слепые музыканты, пиво, ветер, выхлоп, пыль, часы под крышей, светофор на перекрестке…
– Ты спишь? – его толкнула Лена.
Белов промолчал. Он и не спал. Он снова вспомнил вдруг, как тогда, двадцать четвертого августа, они с Борькой Тренихиным подъезжали к Москве.
Они стояли в тамбуре, курили. Было уже совершенно светло, но солнце само еще не успело всплыть над коробками, уже закрывшими горизонт на подступах к Москве.
– Ну вот, проехали Мытищи, – сказал Белов. – Еще четыре километра: Тайнинка, Перловка и – Москва.
– Я не хочу в Москву.
– Куда ж ты денешься? Любишь кататься – люби и…
– Люби и катайся! – перебил его Борька. – Слушай, смех смехом – давай сейчас, ну как приедем – рванем назад, в леса, где сцепщик?
– Ты что – совсем того? Не нагулялся, что ли?
– Нет. Да я и не мог нагуляться. Я там живу, – он указал назад. – А там, – он указал по ходу поезда, в Москву, – там только проживаю. И пора кончать, на мой взгляд, – «проживать». Пора пожить. Тем более что жить осталось совсем уже немного. Какого-никакого места под солнцем мы добились, – пора и для души пожить. Делать только то, к чему душа тяготеет, а остальное – в сторону!
– Я вижу только одно – видно, дел особых у тебя в Москве на данный момент нет.
– Дела, неправда, есть! Но в сентябре. А неделю, десять дней – вполне. Это я имею.
– А мне, к сожалению, пора начать готовить вернисаж, – вздохнул Белов.
– К концу-то сентября? Пятьсот раз успеваешь!
– Конечно, тыщу раз! – в голосе Белова мелькнуло раздражение. – Я не такой, как ты! Я не умею так: хватай мешки, вокзал отходит! Тебя смешно слушать, когда ты так вот, утром, дыша перегаром – это просто жутко! Ты уж прости! Куда?!? Зачем?! Не понимаю.
– И понимать тут нечего. Все просто: ты проехал. Мимо.
– Что – «мимо»?
– Да мимо сцепщика. Как все. Как все всегда. Ты не воспринял этот зов.
– «Зов»! – Белов стал накаляться. – Зов откуда?! Куда зовет твой «зов»?
– Откуда же я знаю?! – возмутился Борька. – Но это же был зов! Ну, или скажем так – призыв.
– Борька, ты поехал чердаком.
– Согласен. Но ведь и ты вчера немного тоже поехал. Ты же видал? Ты ведь не станешь говорить, что этот сцепщик мне приснился?
– Нет, не стану.
– Ну, слава богу! Тебя ведь тоже, я вчера заметил, не то чтоб потрясло, а затрясло буквально – помнишь ведь? Нас обоих нечто такое охватило. Потустороннее. Аж зубы застучали. Было? Да было, было! Так?
– Ну, так. – Белов с мучением, но согласился. – Но я, Борис, скажу тебе поболее: я больше абсолютно, совершенно не хочу испытывать такое. Благодарю, как говорят, я уже наелся. По мне все это лучше бы забыть, ну, или призабыть. И спать спокойно.
– И…
– И соседям не рассказывать! – перебил Белов. – Меня вполне удовлетворяет то, что есть. Рациональный мир. Без привидений. Без выходцев. И без пришельцев. Я не хочу даже верить в реальность этих новых, дополнительных проблем. И так всего хватает выше головы! А ты мне предлагаешь не поверить, а убедиться в реальности этой всей жути – да, жути, если чуть подумать! Взять, опрокинуть все устоявшееся. Мировоззрение поменять на пятом десятке. С твоей точки зрения, как я понимаю, мало знать, что гильотина существует, так надо еще ее и осмотреть, и голову попробовать в нее сунуть! Нет-нет! Мне и вот такусенького кусочка веры в это все – и то уже за глаза хватает!
– Верно. Вопрос сцепщика и вопрос о Боге – это очень близкие вопросы.
– Можно и о Боге. Вольтер сказал когда-то: «Если бы Бога не было бы, то его стоило бы выдумать». А в нашей ситуации я скажу тебе наоборот: «Если Бог есть, то его стоит забыть, не замечать».
– Убить?
– Я этого не говорил, не ври.
– Ты это всего лишь подумал. Но это логическое завершение твоих рассуждений. Убить в себе Бога.
– Не говорил я этого!
– Нет, сказал: забытый Бог – убитый Бог. Не так, что ли?
– Отчасти – да. Отчасти ты прав. Бог меня убивает, почему бы и мне, в свою очередь, не ответить ему тем же?
– Богохульствуешь? Напрасно. Взгляни на это пошире: да это же все и делают каждый день: оглянись по сторонам. Убить в себе Бога не сложно. Не оригинально. Все окружающие и мы, кстати, с тобой, с детства начинаем выдавливать из себя по капле раба. Раба своей совести, раба своего сердца, души. Чтобы не было никакой веры.
– Эх, Борька! Молодым был – я верил во многое. Верил. А седые волосы вот появились – все, хватит! Хватит с меня всякой веры!
– А мне, напротив, веры – как раз ее и не хватает. Вот силы много – океан – а веры – чуть, кусочек, кот наплакал. Неужто ты, Коляныч, не чуешь, как ты с возрастом теряешь это – детство, непосредственность, простосердечие и тягу, тягу к тайне, основанной, может быть, на смутной вере, а может быть – и на душе? Мы к сорока почти совсем теряем контакт со своей душой. Все! Все! Где чувства? Где порывы? Где чудо самой жизни, точнее – многие чудеса? Жует нас прагматизм – холодный, как ящерица: хрум-хрум-хрум – квартира, дача, тачка, мастерская, баксы. Хрум-хрум-хрум… Вот только этот «хрум» и слышен всюду – тут и там, – по всей Москве хрустит!
– И по всему миру, – кивнул Белов. – А кстати: мы уже в Москве. – Белов решил скруглить концовку. – Я знаешь, что тебе скажу об этом всем, Борис?
– Ну?
– Ты, Борька, ты – большой талант. И может быть, ты даже просто гений. И ты имеешь право на причуды. Понял? Вот. Я – нет! Я имею право лишь на пиво. Бутылку выпить на вокзале. И похмелить тебя. Имею право. А это – то, о чем ты глаголешь тут – это нет! Не для меня. Не вышел я рылом. Мимо! С этим – мимо, пожалуйста! Мимо!
– Вы подождите здесь. – Калачев указал Лене на диван в коридоре. – А нам с вами – сюда. – Он распахнул перед Беловым дверь. – Прошу! Ого! – Калачев был, пожалуй, несколько ошарашен, увидев ожидавшего их в его, калачевском, кабинете Власова. Однако он быстро пришел в себя. – Владислав Львович, я вижу, тут как тут! Садитесь, Николай Сергеевич. Вот, снова мы собрались тесным кругом.
– Да! – Власов встал, прошелся по кабинету, остановился перед Беловым: – Что ж вы, Николай Сергеевич? Обещали быть со мной в контакте? А сами вот – вчера вечером подписку о невыезде едва-едва с собой в Вологду не увезли, сегодня же еще чудесней – постановление о вашем задержании оставили мне, а сами – марш-марш – и… – Власов вопросительно посмотрел на Калачева. – В Александров?
Калачев кивнул.
– Ну, значит, как мы и предполагали… – Тон Власова был таков, что можно было решить, что идея перехвата Белова в Александрове принадлежала ему, Власову. – Как же нам понимать ваши действия, Николай Сергеевич?