В семь минут восьмого он увидел человека, лежащего в старом плаще, надетом поверх телогрейки, с мешком на голове. Вокруг того места, под которым угадывался рот, на мешке белел кружок инея.
– Сколько времени? – спросил мешок проходящего Белова.
– Семь девять, – ответил Белов сквозь треск ив. Из-под мешка появилось лицо – красное, одутловатое с похмелья, с потными глазами.
– Есть грибы-то? – спросил Белов, чтоб хоть что-нибудь спросить.
– Нету. Ничего нету, – одеревенелое лицо ожило, слиплось и одеревенело опять. – Холод какой, черт! Сдохнуть можно…Грибы! Шутишь.
– В кроссовках пройду дальше?
– Нет, что ты! Там дальше – вообще… – Мужик помолчал, а затем вынес вердикт: – Да нет, пройти можно, конечно.
Тракт иногда вырывается на необъятные плоские места; ивняк справа и слева исчезает. Гладь сфагнового болота относительна: две засохшие елки справа – сто метров и восемь, десять – не разберешь, единым взрывом слева – триста метров и более. Далее, почти до самых лесов, поразительно желтые кочки. На поразительно желтых кочках растут поразительно желтые цветы, светящиеся яркой желтизною из-под инея.
Тракт здесь идет напролом, проваливаясь в сотни продольных ниток, сшивающих далекий кустарник. Тропинок нет – следы людей не остаются, каждый идущий – по-своему первый.
В семь тридцать он встретился с группой подростков, растянувшихся метров на триста. Двое первых – девочки в серых косынках, падая будто, прыгали с кочки на кочку, передвигаясь быстро, как механизмы. Первая прижала к груди молодого зайца, а вторая заранее крикнула радостно Белову:
– А у нас зайчонок!
После чего сделала испуганные глаза: Белов, в пальто, шляпе, выглядел здесь, на тропе, нелепо.
Последним скакал заросший инструктор, на самодельных костылях. Поравнявшись с Беловым, инструктор громко приказал вперед не останавливаться, поздоровался, задал пару вопросов и, не дожидаясь ответов, сказал:
– Экскурсия, ч-черт, понимаешь. Вывожу. На той неделе четверо пропало, знаешь? Из восьми. Ищут-ищут. Денег нет. Найти не могут. Беглого выловили только. Одного. Мобилизовали всех. Смотри, если один ты!
Белов промолчал, обалделый от этого монолога.
Инструктор ударил костылями в болото и, продолжая ударять, погнался за группой. Не оборачиваясь, крикнул:
– Во дела!
И вдруг оглянулся.
Глаза инструктора светились странно, как катафоты, и даже почти отражались в воде, не глядя на солнечный день.
В сильных низинах настелены гати. Редко – бревна, часто стволы толщиной в руку.
Гати разбиты гусеницами, местами в крошево, лежащее на мертвой воде. Вода неглубока – четверть метра. Дно видно прекрасно – это кофейная гуща.
Низины похожи на озера чернил, налитых в осоку. Стволы гати, уходящие под воду, имеют цвет чая, кажется, они слегка светятся на фоне дна.
Светятся и пошевеливаются – сами собой.
Неверный шаг здесь стоит купанья по пояс и сразу по грудь.
Справа и слева от гати, по пояс в воде и по грудь, медленно двигались двое мужчин, привязанные к крупной стальной шестерне. Шестерня ехала между ними по бревнам. Пару раз она сваливалась, и тогда мужчины долго мучились.
Часы показывали семь пятьдесят.
– Что за колесо?
– Каток ведущий. Тягач застрял наш. На Сывью. Каток, зубчатку срезало.
– Новый тащим. Помоги вылезти.
Временно не чуя постромок, геологи вылезли на гать и тут же, мгновенно, согнулись, упираясь руками в колени, глядя, как черное отражение неба шатается от их ног до самой осоки.
– Со станции, тащите?
– С партии. Со сто седьмой.
– Отстегнули б – постромки-то!
– А-а – потом опять надевать!
Один из геологов оторвал глаза от воды и, глянув тупо, махнул рукой, снова согнулся.
– Лошадей, – сказал он.
– У нас в партии лошади есть, – подтвердил второй. – Он вот и я.
В лесу тракт плавно ползет вверх, лужи на нем обретают основу. Обсохнув, тракт падает вниз. Лес уступает место разливу высохших берез, стоящих в рост, лежащих каменистых осыпей. Каждый камень, словно откинув на затылок земельную шапку дерна со мхом, смотрит удивленно на такую же белую, как и он, бересту. Ослепнув от белизны, от солнца, камень засыпает. Ему снится тракт, сошедший с ума.
А тракт все падает. Ручей.
Он увидел свое отражение в ручье, наклонившись попить, и – ужаснулся. В ручье играло и кривлялось, извиваясь на поверхности холодных завихрений хрустального ручья, перекошенное лицо. Его лицо. Выделывая фантастические гримасы, лицо в ручье тем не менее смотрело ему все время в глаза, не отрывая взгляда…
Переглядеть свое отражение оказалось не по силам. Из ручья смотрел ему в лицо дурак какой-то дураком. Дурак в шляпе.
– Открой, Наташенька, это я!
– Кто? – Наташа, проводница, не узнала голос, удивилась, но интонация стоявшего за дверью незнакомца была настолько теплой, дружественной, располагавшей к себе, что она сразу, ни секунды не колеблясь, открыла.
На пороге ее квартиры стоял Калачев. Наташа хмыкнула несколько разочарованно. В лицо-то она его узнала мгновенно – тот самый, из угрозыска.
– Что случилось? – поздоровавшись, спросила она.
– Ничего. Я знаю, Наташа, что вы слегка приболели. Но дело у меня, к сожалению, срочное.
– Ну, заходите.
– Спасибо, но я никогда не захожу, я всегда на бегу. И только два вопроса. От вашего ответа на эти два вопроса зависит судьба человека. И может даже – что и не одна. А много судеб. Скажите, прошу вас, честно ответьте мне – договорились? Вы согласны ответить мне честно, Наташа?
– Да, согласна.
– Вот эти двое… – Калачев полез за фотографиями.
– Да помню я, о ком вы говорите, помню!
– В ту ночь, двадцать четвертого, они спиртное пили? Бутылку коньяка, две водки, а?
– Две водки – да. А про коньяк не знаю.
– Вопрос второй. Сцепщик из Буя, Егор Игнатов, с ними в купе выпивал?
– Да.
– Тогда скажите…
– Только два вопроса. – Наташа показала на пальцах. – Два. Ведь только от них зависят судьба человечества, – ее голос звучал с откровенной присадкой горького сарказмом.
– Ну… – Калачев усмехнулся в ответ: – Два – так два.
Дорога превращается в корыто, и колеи исчезают. Кажется, будто с земли полосой сняли дерн, сняли кожу, и черная рана не сохнет, а лишь замерзает.
Через пять километров колеи возвращаются вновь, словно хлестнув пару раз по грязи. Грязь костенеет здесь, звонко хрустит, подмороженная. Мерзлая грязь костенеет. Гусеничные колеи устраиваются в ней поудобней и – вверх.
Вверх, вверх, вверх…
Сколько же в гору по этой грязи! Подъем, расхлюстанный ручьями с ледяной каймой. Обходы меж деревьев.
Мокрые ноги еле идут, еле толкают вперед.
Странно: течет со лба, хотя устают вроде ноги.
Снова трясина. Скала слева. Поворот направо. Прямая. Немного вверх. Триста метров вперед. Крутой рывок. Прямая. Опять рывок. Перед каждым подъемом – полузамерзшая лужа. Колеи слегка ополаскиваются в ней и бросаются вверх, словно на стену. Путь будто лежит на ступенях огромной лестницы, поросшей лесом. Дорога заранее знает, где чуть осыплется ступень к ее приходу.
Дорога стремится туда.
Пробег. Подъем. Снова пробег.
Тракт словно вылезает из подъемов на какую-то поверхность и покрывается удивительно выпуклым – странным – зеленовато-светящимся льдом…
Мохнатые стволы елей справа и слева закручены штопором…
Сухие их сучья запутались сами в себе.
Безлюдье и полная глушь. Уже пятьдесят километров, наверно, за спиной. Вечереет. Но полной, идеальной темноты не будет. Полярный круг вот он – рядом.
Тишина. Тишина абсолютная, ватная. Мертвая тишина. Как ее много тут – умершей в лесу тишины!
– Скажите, где живет вдова Аглая?
– А вон, зеленый домик третий слева…
…Аглаю Калачев увидел издали. Он точно так ее себе и представлял по акварели, подписанной «Николай Белов»…
– День добрый!
– Здравствуйте.
– А вам привет передавали!
– Ну? От кого же?
– От Бори. От Тренихина.
– Вот радость-то! – Аглая едва не сплюнула. – А вы-то кто такой сами?
– Я – знакомый Борькин. В командировке здесь, в Вологде. Да вот решил заехать в Шорохшу – думаю дом на лето снять. С семьей.
– Дом вы едва ли снимете целиком. А пол-избы – всегда.
– А где почище здесь?
– Вот выдумали! Где хочешь. Всюду чисто.
– Народ спокойный-то у вас? Я ведь с детьми.
– А что ж? Вон, дети, не видишь – полно детей бегает!
– Не очень пьют-то мужики у вас в Шорохше?
– Да как везде!
– А то Борька говорил, что ему на свадьбе глаз подбили…
– А, пусть не врет! По носу дали чуть – так ведь за дело!
– Умылся кровью, сказал…
– Да ладно, с носу! Это ж кровь разве?
– А как насчет молока здесь? Яиц? Сметаны?
– Коров здесь держат. Много у тебя детей?
– Да трое… – задумавшись, ответил Калачев.
– Сколько лет?
– Да восемь.
– Всем?
– Всем.
– Что ж – близнецы, поди?
– Да нет, не близнецы. Какой там! Все разные.
Аглая фыркнула.
– Чего смеешься? – очнулся Калачев.
– Ты холостой, бездетный. Ты – как перст.
– Ну, так, положим. А как ты догадалась?
– Да это за километр видно!
– А как видно-то?
– Да просто, глазами.
После форсирования Джагал-Яптик-Шора – широкого, но мелкого ручья, бегущего у восточного подножия Западных Салед, Белов сошел с тракта. Далее их пути расходились. Тракт шел здесь точно на восток, а Белову следовало взять резко к югу и преодолеть еще километров десять-двенадцать по азимуту, теперь уже без всяких троп, ориентируясь только по горным распадкам.
Сориентироваться несложно – реки текут в горных долинах, а хребет трудно миновать, не заметив.
Он быстро поднялся на невысокое, но обширное плато.