Отсюда открывался вид на десятки километров: сизые хребты Малды-Нырда на востоке, Хамбол-Нырд – к югу и Западные Саледы, что за спиной – на западе.
Затерянный мир, в котором безумно много места и в котором никто не живет. Не жил. Да и не будет, наверное, жить никогда.
Человек – пылинка в пространстве, ничто, ноль микросекунд жизнь его на фоне бытия этих гор, – подумалось вдруг. – Но что, если во всей Вселенной, бездонном Космосе никого все же нет – никого, кроме нас? Какой же огромный аквариум кто-то нам выдал!
Какие пространства, какие безумные сроки! Если нет иной жизни – то все это, все – трава, моря, пески, отроги, пади, урочища, вода, облака, суша, цветы, леса, пчелы, медведи, гольцы, Луна, острова, Солнце, деревья, черемуха, семга, рябина, дороги, мечты, Млечный Путь, молодость, скорость, дюны, собаки, ставриды, страх, колбаса, море, закат, облака, водопады, туманности, квазары, килька в томате, пульсары – все это наша система жизнеобеспечения…
И миллиарды лет – эпохи!
Он уже шел по чахлым еловым перелескам, миновав водораздел Джагала и Хамбола. Теперь его направление – на юго-восток, туда, откуда, разделяя Малды-Нырд и Хамбол-Нырд, выходит Лимбек и сливается с Хамболом. Где-то там. И пяти километров, наверно, не будет.
«А я уже, пожалуй, вошел в запретку», – подумал Белов и в тот же момент пополз вниз, куда-то проваливаясь… Почти как сквозь землю. Яма?!
Лена вдруг вздрогнула, как подброшенная. Что это было?!
Она сидела, задумавшись, и вдруг ее словно током ударило.
А – это стукнула дверь!
– Что же ты не запираешься?
Отец с матерью уже вытирали ноги в прихожей – обстоятельно, как-то совсем по-домашнему тщательно.
У обоих вид был на редкость здоровый, торжественный, праздничный.
Лена поежилась: от них, розовощеких, пахнуло морозцем осеннего дня – ледяным днем, но все-таки солнечным, ясным.
– Значит, Лена, – начал отец, доставая из кейса доверенность и завещание. – Бумаги эти оказались подлинными.
– И что же?
– Ты подожди секундочку… Нотариус, тот, что заверил все эти бумаги, оказался вполне реальным лицом. Понимаешь, Лена?
На лице отца торжественная мина мешалась с потаенным, тщетно скрываемым изумлением, словно он только что обнаружил средство от рака вместе с александрийской библиотекой и доказательством большой теоремы Ферма.
– Я тебя слушаю, – ответила Лена.
– Более того, – продолжал он, – что совсем удивительно – нотариус оказался действительно нотариусом. Даже лицензия настоящая у него есть. И сам он в перечне нотариусов Москвы – имеется. Так что – вполне все законно. Все эти бумаги – тип-топ и о'кей…
Ничего страшного. Он даже не ушибся.
Миллионы лет тому назад великий ледник, спускаясь к южным широтам, притащил с собой и в себе, в ледяной своей толще, несметные полчища валунов, обтесав, обкатав их. Потом он растаял, этот ледник. Валуны осели на землю – отдельными глыбами, одиночными каменищами, группами. Со временем они всосались в грунт, обросли мхом, карликовой березой, чахлыми елками.
Он провалился в щель между такими валунами, попал в ловушку, в каменный колодец, неглубокий – метра два с небольшим.
Если бы там, наверху, был бы хотя бы один кто-то, попутчик, то вылезти не представляло бы никакого труда. Тот, верхний, мог бы протянуть ему сук или веревку. На худой конец связать узлом рукав штормовки с одной из штанин брюк, соорудив, таким образом, простейшее спасательное средство. Но наверху никого не было. Он был один.
Каменные стены были скользкие – ни упереться за них, ни уцепиться; с правого камня даже текло, точней быстро капало. «Это уже хорошо, – подумал Белов. – Без воды человек живет пять дней, от силы – неделю, а без еды – больше месяца можно вполне протянуть. У меня есть еще время».
Он попытался снова вылезти, но тут же соскользнул.
Нет, эту затею следует оставить. Только кожу сдерешь.
Что же предпринять? Если бы было зубило и молоток – вот тут, поправее, всего бы лишь один уступчик. И тогда можно вылезти – выше вон трещина, в нее влезут, по крайней мере, два пальца. И это было бы спасением.
«В контакте… Я в контакте…»
Нет. Ни молотка, ни зубила!
Да чушь, конечно же! Одна надежда – на себя. Только на себя. В карманах что имеется? Сигареты. Это все. И еще зажигалка. Системы «Крикет». Безотказная.
Ага! Пронзившая мгновенно мысль заставила Белова посмотреть себе под ноги… Слава богу! Под ногами хрустело достаточное количество сушняка – веток, упавших сюда раньше Белова, и мелких палочек белого топляка, заносимого сюда каждый год вешними водами.
Поджигая от палочки палочку, он внимательно следил за тем, чтобы дрожащий язык желтого пламени неизменно и упорно лизал камень в одном только месте – локально.
Самая жаркая часть язычка пламени – верхняя, слабо-голубенькая, почти синяя каемка. Как хорошо, что здесь, в ловушке, абсолютно нет ветра. Ни дуновения… Это хорошо!
Решив, что камень уже достаточно накален, Белов бросил очередной, догоревший почти до самых пальцев сучок и, не теряя ни мгновения, схватил двумя руками за поля свою шляпу, предусмотрительно поставленную им загодя под капель – тульею вниз.
Ледяная вода фукнула паром, ударившись об раскаленный камень. Раздался резкий, короткий треск.
Увы, уступа на камне не образовалось.
Но появилась малозаметная трещина, миллиметра в три шириной, с острыми режущими краями.
Через пятнадцать секунд Белов уже легко скользил в беге, удаляясь от смертельно опасной ловушки, дуя на ходу на незначительный порез левой ладони.
Выйдя на Хамбол, к Чертовым щекам, Белов пошел было сначала параллельно каньону, метрах в двухстах от реки.
Карликовая береза, густо растущая тут меж камней, быстро достала его: идти было совершенно невозможно. Переплетенные стебли березы образовывали как бы многослойную пружинистую сеть, в которой нога мгновенно запутывалась. Здесь, на этой поросли, можно было прекрасно лежать – как на матрасе, лишенном обивки – но не идти: ноги тут же застревали в сплетениях тонких, но дьявольски крепких ветвей и стволов.
– Ч-черт! Ровное место, а не пройдешь!
Он взял правее, к реке, поближе к обрыву в каньон.
Тут, на краю, над бушующей в узком ущелье рекой, идти было легче в сто раз – камни и мох.
Но ветрило! Здесь, наверху, над обрывом, свистел ужасающий ветер. Горные распадки узкие – километр, максимум два. При этом распадки длинные – десятки километров. Ветер разгоняется как в аэродинамической трубе, концентрируется в мощную воздушную струю. Сильный внезапный порыв может элементарно сбить с ног. Ветрило упругий, ледяной, обжигающий щеки.
Щеки горели, слезились глаза. Ветер тут же охлаждал слезы, и они текли по щекам жидким льдом. Временами порывы ветра достигали такой силы, что на ветер, казалось, можно было лечь. Однако ложиться на ветер здесь, на самом краю каньона – отвеса с пятнадцатиэтажный дом – пожалуй, не стоило. Пережидая порыв, приходилось садиться на корточки, даже ложиться.
Ему оставалось не более двух километров до цели, до устья.
Решив перед последним рывком посидеть с полчаса, Белов укрылся от ветра за камнем.
Камень был очень удобен: велик, закрывал с головой, целиком и, кроме того – с углублением, словно специально сделанным для спины. Кресло и только. Камень утопал в поросли мха – чем не сиденье? Но был один недостаток: камень воцарился на самом краю, над обрывом.
Белов решил сесть так, чтобы не смотреть туда, вниз, в бездну каньона, а глядя, напротив, на пройденный путь: через последний перевал и далее сюда, по каменистому плато гористой лесотундры. Но именно это стремление и оказалось роковым.
Заранее отвернувшись от края каньона, глядя почти что назад, он косо поставил ступню. Моховой слой разорвался, скользнул снятым скальпом по скальной, отполированной ветром за миллионы лет каменной лысине.
Уже летя вниз, Белов ухватился рукой за жалкую метровую лиственницу и, содрав с нее судорожно сжатой рукой все ветки, повис над пропастью. Рвануло ветрило, его сильно качнуло, но он умудрился схватиться за тонкий ствол второй рукой. Со стороны казалось, что он висит, держась двумя руками за крысиный хвост – за хвост огромной крысы, спрятавшейся в скальной стенке. Минуту спустя хвост оборвался – и он полетел вниз…
– Не понимаю, зачем ты проверял нотариуса… – Лена пожала плечами. – Ну ладно – хотелось тебе, ты проверил. Проверил – убедился. Ну, значит, тебе теперь хорошо. А мне зачем все это слушать? – Лена посмотрела на отца почти с откровенной неприязнью. – Обрадовать решил?
– Да, Лена, да! Мы здесь ход блестящий с матерью придумали. Мы быстро оформляемся теперь к дяде Сержу, в Австралию. Ведь если мы все продадим здесь – нашу квартиру, твою…
– Мою? Какую – мою?
– Ну, вот эту, – отец обвел взглядом комнату. – Мастерскую художника твоего продаем. Машину, дачу, гараж. Это ведь все на полмиллиона, не меньше, поди, потянет…
– Я ничего не понимаю!
– Да что здесь понимать? Мы бы к Сергею бы давно б уехали, да вот на что там жить? Да и, конечно, где? А тут этот вопрос решился сам собой: сто, двести тысяч – не больше – дом, прекрасный дом на берегу какой-нибудь лагуны под Сиднеем… А двести-триста тысяч – остальное – этого хватит нам прожить.
– Ты тоже, года через два, найдешь работку там себе какую-нибудь… – вмешалась мать. – Не пыльную, конечно…
– Ну, как тебе идея? Я, понимаешь, как бумаги-то увидел – сразу сообразил!
– Дурак, казалось бы, – сказала мать, – но там, где надо – это мигом.
Лена молчала, потеряв дар речи.
– Ну, что скажешь, дочка?
– Скажу, что у меня больше нет ни отца, ни матери!
– Да что ж ты говоришь такое, Лена?!
– Ты… Я просто не нахожу слов… сказать родителям такое!
– Видеть вас больше не хочу! Никогда!