— Вся орда, по местам. Готовьтесь! Мы собираемся полностью изменить построение. Леарх, можешь выделить нам два железных кола? Эрг, ты поможешь ему загнать их как можно глубже, в этих двух точках, здесь и там. Остальные: на этот раз десять ниток тросов, потрепанные замените. Выстраивайтесь в рогатку.
— Во что?!
— В рогатку! Вы где обучались? В Аберлаасе или в джунглях? Постараемся ограничить раскачку маятника и отводок!
) В итоге, хроны неплохо отвлекли, они победили страх и развеяли беспокойство. Но теперь, когда мы снова пристегнуты, оно возвращается из иррациональных глубин. Стратегия Ороши несомненно лучшая для группы, и худшая для нас, Тарана. Думаю, я понимаю, на что она надеется: V-образная часть рогатки сосредоточит поток вдоль оси Голгота, распределит напряжение по Стае и, таким образом, ограничит боковой снос. Ну... Но нам, стоящим в рост в тридцати метрах от дамбы, никем не прикрытым, нам волна устроит бойню. Я не представляю, что будет дальше. Нельзя представить свою смерть, я уже прикидываю, как завтра, после фурвента, будем в следующей деревне, где мы ненадолго остановимся, я думаю об Аой и Кориолис, а не о страданиях. О них. Маленькая капелька, маленькая живая, сияющая слезинка; и синий факел, временами надутая, но с каждым порывом нежно опаляет.
Альме пошла за стегаными кожаными шапками. Она натягивает пару на меня одну поверх другой и оборачивает мой торс хайком, вставляя под него деревянные рейки. Пьетро просит четыре штуки для своих предплечий, выбросывает сломанные рейки и одной рукой фиксирует бандаж у себя на порезанной шее. Я оборачиваюсь: у основания рогатки, на конце троса, Голгот крепит лямки своего шлема под мышками и к доспехам из горсовой шкуры, подходит Альме, он ворчливо отстраняет ее. Он знает, чего ожидать: он уже отрыл себе ямки для упора ног, потянул шеей во все стороны, повертел плечами и бедрами. Не могу представить, каково было бы потерять Голгота. Так необъятна его сила воли, он так чудовищно сосредоточен, так совершенно погружен в Трассу... У кого в крови так густо замешан дух Орды? Кто еще предан Орде с такой яростью, с такой грубой верой, как Гот, девятый в своей линии, и по мнению всех (ордонаторов, обучавших его, а также мудрецов, видевших, как контрили его отец и дед) — лучший из них? Никто, и он это знает. В то же время его точит это хищное сравнение: его брат, его умерший в шесть лет брат, старший из них, много одареннее его. Я часть орды — я, Сов, сын крюка, — Пьетро, Эрг или Фирост, Свезьест, все мы. Но он, Голгот, не часть. Нет. Он и есть Орда.
— Волна идет!
— Я вас люблю, — кричит Кориолис.
Ω А что толку рассказывать? Вы другие, убежищные, вам ни за что не понять. Дрочите на наши жизни в своих хибарах под мурлыканье ветряков над вашими волосатыми башками, и завидуете нам. Можете забыть про меня. Можете забыть про нас. Рванул блааст. По звуку я понял, что он куда выше нормы. Каменный поток, прямо в туловище. Не песок, не щебень, бороздящий нагрудник: булыганы. Тяжелый удар. Альме причитывает, глядя на меня. Я на себя не смотрю. Я ссу кровью из ушей, на коленях, я избит, я пытаюсь вдохнуть — один кусок воздуха за другим... Без кожаной брони, без моего шлема, лучшего во всей истории Орды, крепите его намертво, шлема из шлемов, чудища сопротивления и амортизации, без набедренных щитков, лат, деревянных налокотников, уже разбитых полностью, я был бы мертв. Железные колья вылетели, они скачут на веревках, два троса впереди не держат, нас перекособочило против границы впадины, пропахало вдоль оси, развернуло, ослепило... Никого не осталось, говорю вам, меня нет и никого другого! Я почувствовал, как Мрачный Жнец постучал мне рукояткой косы по ребрам и сказал: ну, Голго, все кончено, расстегивай свой шлем, давай руку, я пришел за тобой... Присоединяйся к своему братцу, у него вышло не лучше. Он ждал тебя, засранца, тридцать четыре года...
x «С котенком, Ороши, а не с тигром». Впадина запятнана кровью. Без песчаной подушки нас порвало бы на кусочки. Построение рогаткой уберегло нас от худшего. Хвала Ветру, ламинарный поток действительно оставался доминирующим над турбулентностью. Это спасло нас. Но какой ценой для Голгота... Какой ценой для Фироста, Сова и Пьетро... Они отщелкнули карабины — и осели на землю. Сову располосовало весь правый бок. Его раны забиты песком и обломками. Об этом позаботится Аой. Пьетро вывихнул правое плечо. Должно быть, его ударило корягой при качке маятника. Альме собирается вправлять его, как она сделала ранее со Свезьестом. Только первые три ряда относительно пощадило: предсказуемо. Это те, кого я поставлю на передовую линию при третьей волне.
∫ Опять приходили хроны, которые поздоровались и удалились (по-тихому), но ни одного приятеля среди них я не признал. Деревья снова зацвели или стряхнули пыль, на остальных объявились кошки, из песочной мешанины полезли кактусы, засвистали песчаные буеры, животные тайных пород оставили какие-то невероятные следы. Как ни удивительно это звучит, это ничто по сравнению с тем, что выделывалось (а именно замечательнейшее) в высоте. Слово Ларко! Они, облачные колдуны[13], они создают из ничего чистый ветер, немного воздуха и воды (света), они формуют звезды, луны, и прячут на своде, они изобретают иногда что только могут, они заставляют из клубов тумана вырастать леса, и корабли (без парусов, совсем уютные), которые незаметно сбрасывают нам дичь, когда знают, что мы после охоты остались с пустыми руками.
Еще была третья (менее яростная) волна, которую мы контрили дугой, прицепив Сова, Голгота и Пьетро к скобам (как свежее мясо). Бедолаги, их вовсе истрепало, целая коллекция ран. Ороши, вам вовсе незачем рисовать (разве? ну, если вы настаиваете!), чтобы доказать (раз и навсегда) то, что мы и так знали: аэромастер — это искусство, с которым столько нужно возиться, чтобы его выучивать, и что она бесконечно достойна своего звания (ну, насколько я знаю… говорю, чтобы выпендриться). Вам наплевать на то, что вверху, у облакунов, от тумана вы зеваете? Вы точно хотите, чтобы был рисунок? Вот вам:
IIIМое пристанище — космос
) Я это обожал, что поделаешь? Я обожал необозримое опустошенное пространство после волны — эти деревни, отныне совершенно открытые ветру, пришедшие в беспорядок укрепления, вызывающие только смешок, как будто состарившиеся за ночь, с камнем стен, смененным на песчаные ковры, словно множество драгоценностей — раскиданных и ожидающих, чтобы их подобрали. Я обожал чувствовать себя человеком, вставшим во весь рост, выпрямившимся, как и прежде, над этим превратившимся в плоскость миром, перед этим полем битвы без врага или ответного удара, где ничто не было побеждено, но все было смыто грандиозным приливом ветров, где все было обновлено и все вновь брошено к нашим ногам на нашем легком пути. Эта упрямая, в высшей степени дурацкая мечта, эта химерическая идея в один прекрасный день дойти до конца Земли, до самых вершин, Предельных Верховий, испить ветра у его истока — конец наших поисков, и начало чего? Я обожал. Может статься, мы внимаем чуду жизни как раз по таким утрам, когда недавно рассеянное сияние внезапно становится четким, льется сверху? Небо было кричаще-прозрачным, а равнина все еще дымила испарениями, мерцала свежей пудрой пыли, ступать по ней было все равно что впервые открывать земли на своем пути. Голгот не отдавал никаких распоряжений: вольная Трасса, у каждого свой темп и свой маршрут, с удовольствием от находок после буйства стихии — у тех, кто наткнется на полную бутылку, неповрежденный пропеллер, зайца-беляка или сервала, чтобы приготовить его на вертеле для вечернего бивака.
Пробудился ветер в своей первой форме — зефирине — самом доброжелательном и нежном порыве первой зари, и мы не собирались отсиживаться в такую погоду в центре гавани даже со своими сечеными ранами. Мои швы тянуло при каждом движении бедер, но я и не думал об этом, я дышал красным простором, я попирал его стопами, счастливый, как вождь странников, ступивший на землю обетованную, вдыхая каждый глоток воздуха с боязливой жадностью, всей грудью, потому что мне снова повезло, и везение продолжалось — хотя и болезненное.
— Арваль, сходишь? Может, там есть вода или люди, которым нужна помощь?
— Вот ты и иди! В последней деревне меня приняли меня за фреола-грабителя!
— Ты даже не вооружен! И у тебя нет ни глиссера на воздушной подушке, ни повозки, совсем ничего, ты идешь пешком, ноги же у тебя целы?
¬ Поселок, ставший под конец кучей дюн, — в трехстах метрах справа. Отсидевшиеся в колодцах — единственные выжившие, с которыми мы столкнулись с сегодняшнего утра, и они до того в ступоре, что не поняли ни кто мы такие, ни чего просили: немного неиспорченной воды, стул, чтобы усесться, кусок все еще непокосившейся стены, о которую можно опереть наши израненные спины. Их следует понять — ущерб колоссальный: уничтожены дома вместе с мебелью, колесницы, ветряки... Иногда все унесено, вдобавок несколько детей, немногочисленные животные. Посевы утонули в песке. Месяцы перелопачивания, расчистки, отстройки домов под порывами ветра в надежде закончить до следующего разгрома, через два или три года, и хорошо бы закончить с наименьшими потрясениями! Ожидать, когда в высотные сети попадется косяк медуз, или их пузыри проткнет удар воздушного змея. Потому что без клея медуз нет обмазки для стен, которая бы держалась; а без штукатурки – никаких чудес: известняк выветривается за три месяца, под стыками растут трещины... Забавный он, Арваль:
— Кто разведчик? Ты или я? Хочешь, я тебе свой молоток дам и по-быстрому произведу в геомастера! Никакого желания кончаться с бумером в горле.