— Предлагаю перед выходом разобраться с интерпретацией. Я собираюсь показать вам несколько фиксаций, а вы мне для каждой скажете, что это за форма ветра.
) Из сумки беру походный дневник и кладу себе на колени. Перебираю тонкие листы до вчерашней страницы и открываю. Я чувствую кожу Кориолис против своего голого плеча.
— Это фурвент!
— Да, при всех этих восклицательных знаках сложно не заметить... Вспомните, как мы отмечали волну: «! - !», следом встречная волна «?» и вихри «О». Хорошо, теперь более тонко:
— Мне раз плюнуть! Но я отпустил свою музу...
— Кориолис, мы тебя слушаем... Как ты это прочтешь, в общем и целом?
— Эээ... Даже довольно спокойно, ровно. Ветер не должен быть особенно сильным...
— Откуда тебе это видно?
— Отсутствуют ударения крышечкой, значит, пыли он не несет; уже никакого шлейфа в конце порыва...
— Что еще бросается в глаза? В общем ритме?
— Небольшая турбулентность. Идет тройками, явно сначала шквал, потом затишье, потом порыв. И это повторяется трижды.
— Очень неплохой анализ. Итак?
— Я бы сказала — сламино.
— Брааааввииссссиммммо!!
— Не такая уж ты обалдуйка, крюк... Давай, напоследок. Маленький подвох:
— Грязный трюк… Порыв с шлейфом, дважды… потом эффект Лассини, вихрь, эффект Лассини… и ливень? Что это? Конец фурвента?
— Нет. Сконцентрируйся на ливне...
— Шун?
— Точно. Шун, при проходе перевала. Это было две недели назад, помнишь?
— Нет. Не люблю шун, от него одежда плесневеет.
— Думаю, с вас хватит. Выступаем. Остальные должны ждать нас где-то выше по ветру.
∫ Небо темнело, а их все еще не было видно на горизонте, никого из троицы. Они могли быть только вместе, прикинул я, Кориолис с Караколем, и с ними Сов. (Они оттеснили тебя, а, Ларко?) Ну что, я предпочитал не видеть их вместе, не слышать, как она смеется над игрой слов, когда Караколь плетет небылицы или затевает свои фокусы да игры (свои маленькие состязания). Я, если честно, не обижался ни на трубадура, ни на нее за то, что она кокетничала и выпячивала свои груди, стоило ему появиться. Этот парень в своем арлекинском трико со этим лицом — всегда подвижным, никогда отрешенным, — был сама жизнь. Как не сходить с ума по жизни? Как и все, я им не на шутку восхищался — его ловкостью, но не только, потому что и сам был рассказчиком и актером, и они слушали меня до того, как он прибыл в орду (минуло пять лет) и затер меня так быстро, с его способностью никогда не возвращаться к одной шутке под тем же соусом. Изобретает без конца. Караколь (я это признаю) был для меня образцом, это облакун в образе человека, которым я так хотел бы быть — ну, немножко. Я не гордый, я подхватывал его штучки, урывал крохи от его непредсказуемых булочек. Всякий день я брал уроки и крепчал. Стоило его попросить, он мне всегда показывал, объяснял в действии, разбирал структуру повествования, не выпендриваясь раскрывал мне свою компоновку, свою кухню — детали и принцип, свои трюки. Это мне очень помогло (и нет, не помогло).
Наконец я увидел фигуру — мелкую и тощую, которая неслась ко мне. Это Арваль расставил сигнальные фареолы. (Они вяло угукали в долгих сумерках.) Я хотел бы быть разведчиком (иногда), в одиночку уходить, искать трассу, находить места для вечернего лагеря, как он. Я стал ловцом с клеткой немного случайно (чтобы приносить пользу), главным образом для того, чтобы меня приняли. Арваль был милым невысоким парнем с невероятно жизнерадостным темпераментом. Он, должно быть, обозначил тропу для троицы воздушными змеями на привязях, дымящими кострами, каменными пирамидками и воротцами — всем, чем мог. Голгот так редко распекал Арваля, с его-то ролью в команде, настолько рискованной промахами и сбоями, что Пьетро назвал его лучшим разведчиком в истории Орд. Дикаря-пацана Арваля, выросшего в вельде наветреннее Аберлааса, приметил ордонатор во время облавы на горсов. Чутье, врожденное чувство направления, инстинкт контраходца, скорость и выносливость — все это у него было. Плюс его уникальное умение прочесть ландшафт и сохранить картинку, вставив в нее (просто умопомрачительно) истории о битвах между дикими животными и хронами, медузами и хищниками, целую легенду, которую он сочинял себе на бегу, и которая облегчала нам задачу запомнить трассу.
— Фареолам недостает силы при таком ветре...
— Они плохо мяукают, Ларчик, слишком старые!
— Иди перекуси, я их подожду...
— Я там вешек не поставил, надо сходить. Мало ли, вдруг промахнутся!
— Отдыхай, Огонек. Давай мне твои вешки, я схожу...
— Пусти, я должен сбегать, не то я есть не смогу!
π По прошествии десятка лет Голгот отрешился от организации повседневной жизни. Он обсуждает с Ороши трассу на следующий день, идет поговорить с Талвегом касательно рельефа, со Степом — насчет растительности. Он никогда не снисходит до мелочей. В отсутствие Сова я выбрал место лагеря сам. Что-то вроде небольшой котловины, в которую мы смогли попасть только через ущелье. Здесь хорошо прижились несколько деревьев, землю покрывает скатерть оранжевого песка. Внизу невозмутимо возвышаются три отшлифованных каменных конуса. Я хочу отмыться. Избавиться от своей нечистоты. Внутренней. Забыть об этом человеке, которого я мог бы вытащить... Я распределил задачи: Аой и Степ идут за деревом, Леарх отвечает за вертел, Каллироэ оставил устанавливать ветряные турбинки и направлять их потоки в точку, где планируется очаг. Талвег с присущим ему искусством оборудует несколько бугорков из земли и выставляет камни, чтобы преградить дорогу воздушным массам через лагерь. Силамфр режет деревяшки и заканчивает новые столовые приборы. Дубки играют бумерангами. Их огромные метательные снаряды бегают по стенам котловины. Чей бу очертит по ней полный круг... Они так легки... Когда я иду, мне кажется, что я давлю тела под песком.
— Вы слышите фареол?
— Все равно придется еще немного побрести. Мы должны быть не особенно далеко. Сов?
— Да?
— Прежде чем мы доберемся, я хотел бы тебе задать вопрос. Это насчет Голгота. Мне кое-что рассказывали и я бы хотел... Ну, я бы послушал твою версию.
— О смерти его брата?
— Нет, о том, что он сделал в Аберлаасе. Мне сказали, что в конце подготовки трассёров, когда осталось только трое детей... Мне говорили о последнем испытании, чтобы выбрать между ними...
— Услоп?[16]
— Да, что это? Объясни мне.
— Испытание широко известное, о нем знают даже убежищные. Оно состоит в том, чтобы догнать механический самобежец четырех метров высотой, который подымается против сламино со скоростью около шестнадцати километров в час. Машина, представляющая собой ветряк на четырех колесах, обращена носом к ветру. Она утяжелена чугуном, короче говоря, страшно устойчива! Цель состоит в том, чтобы сперва догнать самобежец. Затем, если ты это сумеешь, ты должен его остановить.
— Неважно как?
— На этот счет нет никаких правил, никаких запретов. Ты должен остановить его, раньше, чем он проедет пять километров, вот и все. Кандидаты стартуют с отставанием в пятьсот метров — это огромное расстояние. У каждого из них свой коридор шириной двадцать метров, веревка и самобежец в пределах прямой видимости...
— Мне сказали, что Голгот устранил...
— Голгот никогда не был скороходом и знал это. Уже в том возрасте он был крайне коренаст, со всеми вытекающими из этого недостатками. Когда они утром испытания пошли за троими детьми, появился только один: это был он. Второй был найден в своей комнате, изуродованный ударами камней, с методично раздробленной грудной клеткой. Третий — по официальной версии — повесился. Испытание продолжили. Атмосфера, могу тебе сказать — я следил за погоней с аэроглиссера писцов на воздушной подушке, — была леденящая. Безмолвие…! Никто не думал, что Голгот способен догнать свой самобежец, и никто уже не надеялся, что он это сделает. На тренировках он всегда терпел поражение, восемь раз из восьми! Дали сигнал. Голгот стартовал довольно тяжело. Однако через три с половиной километра погони он, сев на хвост, преодолел отрыв. Догнав машину, он запрыгнул в нее. Он попытался пинками сломать механизм, связывающий вращение ветряной турбины с колесными осями, затем с камнями набросился на ступицы и оси. Ничто не помогало – самобежец продолжал двигаться. Голготу оставалось меньше километра до линии дисквалификации. Тогда он схватил веревку и привязал ее одним концом к стойке ветряка как можно выше, а другим концом к поясу. И выскочил из машины...
— Полный идиотизм!
— Те, кто следовал за ним на парусных колесницах, рассказывают, что он упал на живот и его так волокло метров триста, прежде чем он сумел развернуться. Он вопил как резаный. Когда ему удалось коснуться земли пятками, то он собрался как мог и рванул за веревку изо всех своих мальчишеских сил, но самоходец это не притормозило, он шел на полной скорости, он отрывал парня от земли, тащил на буксире как кусок мяса, непреклонная машина-машиной! Голгота собирались снять с испытания, аннулировать обучение и начать занятия заново с другими, без него, он это знал, и тянул и тянул рывками, безрезультатно — уже в четырехстах метрах от линии, — когда внезапно у него возникла идея... Ордонаторы — я только повторяю то, что мне говорили, лично я этого не видел, мне это кажется невероятным, но так сказали, — так вот, ордонаторы плакали. Они умоляли его бросить это, пацана покрывала кровь с головы до пят, но он не сдавался; он мучительно орал от боли, словно животное, с которого обдирают шкуру, но у него появилась идея.
— Слушай хорошенько Сова, принцесса. Такой сказки мне для тебя никогда не придумать. Настолько полный это бред.
— Вместо того, чтобы противостоять мощнейшей тяге самобежца, Голгот решил воспользоваться той скоростью, которую он разви