[23].
Подошла моя очередь вступить на сцену...
— Наш великий маэстро Ястребятник и его зайцы!
) Насколько мне из наших двух птичьих мастеров ближе ястребятник! Он устроил совсем простую демонстрацию, выпустив на мостике зайцев, которые бегали, прячась в грудах веревок, ошалело носились, одним удавалось спасти свои шкуры, другие кончали тем, что их перехватывали ястребы и пожирали сырыми — с леденящими кровь ударами клювов — под женские вскрики. Больше, чем за его природную веселость, больше, чем за непритязательный юмор, больше, чем за располагающую манеру, в которой он делился своим энтузиазмом и своей любовью к птицам, я ценил его за взгляд на мир, столь близкий во многих отношениях к моему. Птичья охота, как искусство, проявляется не только в самом выборе птиц для дрессировки, и даже до начала тренировок — в основах отношения к миру. Птицы высокого полета, такие как соколы, завораживают своей быстротой тех, кто предпочитает вертикальность в отношениях, иерархию и принцип превосходства. Их стиль набора высоты, крутые подъемы один за другим, их стиль действия, основанный на силе, их манера налетать, словно мстительный бог, на свою добычу, превращают их в наглядный символ силы. Ястребы, нужно сказать, — совсем иное дело. Этой низколетящей птице, этому выдающемуся летуну, нет равных в том, чтобы преследовать свою добычу низко над землей сквозь заросли и ветви, или даже выхватывать ее из гущи кустов. Большой ястреб — птица имманентности, горизонтальная молния, она способна взмыть вверх и обернуться в воздухе, это птица великолепной сообразительности. Ястреб охотится, рассекая воздух у поверхности, он пронизывает местность и облетает вдоль и поперек, он достигает своей оптимальной скорости за три взмаха, он легко может идти против ветра, тогда как сокол на это чертовски неспособен. У ястреба есть сила, но он не стремится к власти — именно потому, что может.
— Теперь мы подбираемся к самому сердцу тайны... Человек, которого я вам вот-вот предъявлю, выжил в хроне. С тех пор его череп превратился в маленький лужок, а волосы — в буйную траву. Мы его больше не причесываем, мы его обстригаем, словно куст! Он – как сорняк в Орде… и Флерон. Истый ботанист, собиратель и друид, эфемерный сеятель, кочевой крестьянин, летучий земледелец, ловец семян… Он тот, кто нюхом определит — что растет с наветренной стороны. Тот, кто разбирается — что едят, что готовят, что лечит, а что убивает. Ее мать — достаточно сказать, что ее звали Сифаэ Фореис, и она научила его всему, кроме терпения. Я выкликаю перед вами пампасы, я выкликаю перед вами вельд и тундру: Йол Степ Фореис!
‹› Я не подстригала его две недели, он отказывается. Он «так чувствует лучше», пока они длиннее, он так говорит. Он красивее Караколя, человечнее, не менее чувственный. Караколь... Он ненасытен, никогда не устает, блуждающий огонек, его лицо фавна сияет, кривится, смеется, он скользит по полу, крутится и танцует, так быстро он нанизывает описания, не оставляет ни паузы, ни интервала, алле-оп, вот уже следующий...
— Люди охотно верят, что орда — это прежде всего могучий Трассёр и крепкий Таран. Кто бы спорил... Но все вечно забывают, что прежде всякой Трассы кто-то пролагает аван-трассу. Невысокий паренек, никакой не здоровяк, который бежит впереди, один-одинешенек, который ищет тропу, который выслеживает проходы, который вроде бы убегает, но всегда возвращается к нам. Для него пейзажи — это мифы, которые необходимо сплести в общее полотно. Нет бугров, нагребенных ветром, но спят древние горсы, нет каньонов, прорытых дождем, есть только след змеи и пометы на стенах от ее сражений. Для него даже ветер не ветер, а ветрозвери, которые увлекают землю скоростью своего бега и заставляют нас их преследовать, чтобы остановить их — если сможем, если захотим. Он ребенок-дикарь, выживший благодаря своей необычайной интуиции и воображению, размаха и фантастичности которых нам даже не представить. В душах мы раз и навсегда нарекли его «Огоньком»; он близок нашим сердцам, АрвальРедамаж, наш разведчик!
π Редамаж спрыгивает со своего яруса и собирает овации, он отзывается на симпатию незамедлительно. Арваль вынимает из сумки куски дерева, какие-то камни, воздушные вымпелы и флажки. В мгновение ока он провешивает тропу, которая начинается с площадки и заканчивается грудой веревок. За ним следует с десяток фреолов в янтарных рубашках (матросов). Он опускается на колени и одним движением вытаскивает напуганного кролика. Под крики фреолов он приносит его обратно и передает девочке. Он не произносит ни слова. Только жесты. Таков Арваль.
— И вот он наступает… Кто наступает? Момент. Момент, с которым вы могли так и не столкнуться. Несколько сотен метров вправо или влево от оси Трассы — и вы с ними разминетесь. Их шестеро. Теперь вы их знаете. Встают рубящим треугольником, всегда на острие атаки, чтобы рассечь — как топором — поток. Без них я не стоял бы здесь перед вами, разводя свои клоунады. Без них просто не было бы Орды. Те, кто видел их контраход, больше им не тыкают. Мужество для них перестало быть словом — оно превратилось в повседневное занятие, в отменно нежидкую кровь, в отменную крепость костей: Таран!
) К этому моменту не осталось ни одного болтающегося где попало или лазящего по реям фреола. Занять последний ряд трибун прибежали повара и их помощники, держа в замасленных руках свои черпаки. Механики побросали машины. Женщина кормит стоя ребенка грудью, не глядя на него. Голос Караколя внезапно меняется, он оставляет напыщенность, чтобы проникнуться задушевностью — прием, всего лишь еще одна техника, крайне, впрочем, грозная по своим эффектам.
— Во главе их, приглядитесь спокойно, не торопитесь, проникнитесь... Во главе их стоит кое-кто, о котором вы так много наслышаны, что, быть может, под конец решили, что его на самом деле не существует — в том смысле, как существуем мы с вами. Он не человек, или не совсем человек, изготовлен с чем-то другим взамен наших мышц, я даже не знаю... с иными какими-то волокнами. И этот кое-кто сейчас перед вами. Не просите от него улыбок и не спрашивайте его, как дела. Посмотрите, как он держится на ногах там, где склоняются головами и ложатся дубы. Я видел, как он встречал грудью два фурвента. Он никогда не жалуется — попросту не научился. Он такой парень, в которого вы влюбитесь вопреки себе самим, вопреки ему самому, и не потому, чтобы он был лучшим в своем роду — ну да, он лучший, — а потому, что он не знает, что значит обмануть. Запомните его как девятого, запомните как последнего, потому что у него не будет сыновей. Я хочу увидеть, как вы встаете, я хочу наконец услышать ваши приветствия: наш Трассёр, Голгот!
Ω Отпуститесь друг от гребаной дружки, содрогнитесь, ага, посильнее, как никогда не содрогались! Вы не понимаете, кто я, и никто не понимает! Орите, ага, орите во все горло! У нас нет машин, мы воняем дерьмом, у нас только и есть, что кишки и наши исцарапанные кости, ничего вы не понимаете, ничегошеньки, НИЧЕГО!
) Следом Караколь объявил нас: «Писец Сов», «Пьетро Делла Рокка, наш принц», «геомастер Талвег», «Фирост де Торож, опора и охотник», но накал существенно схлынул, и мы получили всего лишь уважительное приветствие, даже для вида не пытающееся конкурировать с буйством и эмоциями, с яростностью, которую вызвало представление Голгота, выступившего вперед с поднятым кулаком, с этим непонятным выражением, которое самые оптимисты зовут улыбкой, а прочие — гримасой. Безо всякой причины наш трубадур перевернул обычный порядок представления, поломал постепенное нарастание напряженности и решил, что завершит презентацию Эрг. Почему Эрг? «Потому что он гарантирует зрелище, малыш!» Он уничижительно глянул на меня, ни дать ни взять цирковой магнат. Последовавшее, следует признать, с его словами не разошлось...
— Джа сис жив, Тер эс жив, он жив, мы — вивакс, фарфаль! Но — благодаря кому? Кто спасает нас от смертоносных атак, кто нас защищает? А-а, вы, должно быть, верите, что с нашими роскошными лохмотьями, нашими знаменитыми татуировками на плечах и спинах, которых никто не видит, с нашей репутацией, которая написана, естественно, светящимися буквами у нас на лбах для всякого умеющего читать, так думаете вы, что никто не может обнаглеть настолько, чтобы подойти и нас обидеть, или еще хуже — чтобы поубивать нас? Тогда оставайтесь, юнцы, в мире сказок о феечках... Тот парень слева от меня, вы правы, не более чем пугало. Кстати, чтобы в этом удостовериться, я вам предлагаю немножко поиграть. Согласны?
— Согласны! — ликуют фреольские трибуны.
— Пусть двенадцать самых храбрых из вас, с оружием, дисками, ножами, гарпунами, с чем хотите, спускаются на площадку… Ну, ну, не сдувайтесь, как воздушные шарики, я сказал двенадцать, як… еще трое… ну вот … Игра очень простая. Фреолы, встаньте на уровне ворот… Хорошо. Орда сейчас поднимается, да-да, все вы, ребята, и идет и встает перед другими воротами. Вы остаетесь там, ордынцы! Абсолютно любые движения запрещаются! На время игры вы будете статуи. Эрг вас сейчас защитит. Эрг, ты встаешь в центре поля...
— Лады.
— Для вас, фреолы, цель игры по-детски проста. Она заключается в том, чтобы достать члена Орды — кого угодно, и чем угодно: рукой, диском, брошенной палкой, мячиком... на ваш выбор!
— Слишком просто!
— Эрг, как боец-защитник, здесь, чтобы вам помешать. Эрг, ты готов?
— Як.
— Поехали!
Почти одновременно выстрелили тарельчатый диск и бумеранг — их безукоризненно пустили в нашу сторону. Бу не успел пересечь центральную линию — его перехватили и швырнули прямо в отправителя. Солнечное сплетение. Фреол рухнул. Диск отрикошетил от пола, взлетел, но Эрг отклонил его в сторону наручами.