Контраходцы — страница 24 из 34


) Не знаю, как это вышло в тот момент. Я только почувствовал, как ветер ослабел, потому что Голгот за номером девять, гнусный отпрыск своей королевской семейки, в ужасной вспышке гордости решил встать — и двинуться дальше! Не понимаю, как ему удалось. Я только помню, что он выбросил вперед руки, опираясь на поток, точь-в-точь, словно собрался катить огромный валун. Он сменил опору на атакующее колено, рывком, чтобы взрезать брюхо ветру и вбить ему кишки в глотку. Я пытался следовать за ним, чтобы остаться в зоне всасывания. Сделать шаг, который вновь спаял бы нас.

— Толчок! — орет Эрг. Я слишком задерживаюсь на корточках, и связка потеряна, воздух расцарапывает мне ключицы, туловище уже слишком распрямилось, угол неподходящий, голова запрокидывается, ее мотает, дуга позвоночника изгибается, я сопротивляюсь... Эрг пытается меня выпрямить толчком шлема со спины. Четыре секунды я опираюсь на стену его твердых мышц: «Сквози!», «Не могу больше, сквози!» Я подчиняюсь, чтобы уберечь Эрга, не утянуть в своем падении его, дать ему шанс продолжать. Я выбрасываюсь прочь из Тарана, волна со всей силой выкашивает меня и отбрасывает на пять метров назад, я кубарем перекатываюсь по траве, прежде чем меня блокируют перегруппировавшиеся крюки. И все те, кто оторвался.

Фастик! Фастик!

Шрим, Голгот, шрииим!

Я оконфужен, но никого это не волнует. Эрг по-прежнему оставался в строю, в идеальном каплевидном ордере, цепляясь, как дьявол, за раскиданные по поверхности кошки — он подтянулся к Готу. Столпившаяся вместе орда не отводила глаз от тех, кто все еще защищал нашу честь — этого трио Голгот-Пьетро-Эрг, сросшегося вместе, все еще стоящего на ногах теперь менее чем в двух метрах от ошеломляющей ярости лопастей корабля фреолов! Теперь три воздушных винта ревели на предельном режиме. Таран пока прекратил продвижение, это было не в человеческих силах. Пьетро парил, будто кожаное полотнище. Он готов оторваться. Он оторвался. Пьетро попытался залечь на землю, но ветер подхватил его, словно дощечку, и отправил кружиться в танце, по дороге задев Эрга и фатально выведя того из равновесия.

Остался только Голгот и внушительная толпа фреолов над ним, которые вопили, никем не слышимые, и вздымали кулаки, ободряя его безумство.

Зазвучала — наконец-то — труба, которая объявила, что все закончено, что три минуты истекли и что Голгот, Голгот в одиночку, выиграл! Но, может быть, оттого, что он так близко к пропеллерам и не слышал, оттого, что он не хотел слышать, оттого, что он был уже в ущелье, в сердце ярости Норски, цепляясь за жизнь, за лед, с вбитыми в две мерзлые дыры голенями, только Голгот в предельном жесте полнейшего неистовства ударом выбросил колено, удар кулаком, снова колено, кулак, словно ветер был живым, человеком из плоти, лицом к лицу с ним, только он добрался до деревянной обшивки корпуса, до камеры, в которую на высоте метра от земли был врезан центральный пропеллер! И Голгот ухватился за деревянную окантовку обеими руками. Всю траву позади него выдрало порывами ветра, осталась лишь земля. Кожа щек накрывала уши. Он вопил.

Затем пропеллеры замедлились, их лопасти перешли на воркование и неторопливо остановились. Последовал долгий жалобный звук трубы, за которым наступила оглушительная тишина. Голгот пошатнулся, уткнулся животом в корпус, он чуть не рухнул, но встал, опираясь на закраину, и вскинул забрало своего шлема в сторону палубы, где стояли фреолы. Слышатся аплодисменты, поначалу робкие, потом настоящий поток, головокружительные овации восхищения.


π За обедом чувствовали себя, как на седьмом небе. Гордость от того, что продержались до третьего пропеллера? Да. Но еще более — от внутреннего ощущения, что закалены для Норски. День прошел безмятежно. Наш первый настоящий выходной за много лет. Я получил новости из Аберлааса и от Ордена. Ничего особенного нового не выяснилось: вечно одни и те же трения между тремя фалангами: Хронианами, Верховистами и Прагмой. Прагма полагала, что у орды нет иной цели, кроме как достичь Предельных Верховий любыми средствами, включая транспорт. Естественно, ее безоговорочно поддерживали фреолы, которые предложили перевезти тридцать пятую орду прямо к преддверию Норски! По мне — так извращение. Никакого смысла. У орды нет иной самоценности кроме ее контрахода, кроме противостояния грудь в грудь с ветром и землей. Лишить ее Трассы означало помешать ей взрослеть, учиться и набираться опыта. Это означало привести к Предельным Верховьям, если они и существуют, орду непрофессиональную, незрелую и недоумочную. Которой, соответственно, не понять высоты ставок. Верховисты до сих пор оставались в большинстве. Они верили в нас. Они поддерживали нас и помогали нам двигаться своими опорными пунктами на Контрапути. Что касается Хрониан, то они почти не сменили своего курса. Они искали истоки ветров в летописях, проводили многочисленные осторожные эксперименты... По словам коммодора, их влияние росло. Нашего положения, однако, это не ухудшало, так как Ороши сохраняла поддержку аэромастеров, преобладающих в этой фаланге.

Вечером планировалась большая вечеринка, снова на лугу. Эрг выглядел обеспокоенным. Он опасался этой атмосферы расслабленности, способствующей атакам. Бóльшая часть Стаи провела послеполуденное время в прогулках на парусных колесницах и пилотируя глиссеры на воздушной подушке. Сов влюбился, Альме к этому близка, а Кориолис флиртовала. Голгот провел два часа в трюмной аэродувке с Фиростом. Иногда он меня напрягает.


) Нушка, Нушка, во время подготовки к вечеринке я по сути только и делал, что лихорадочно-возбужденно искал ее и трусил, не зная, как продолжить то, что между нами произошло, где найти способы сдвинуться дальше, постоянно покрикивая на самого себя — держись непринужденнее, держись безыскуснее — и остро чувствуя, что ничего из этого не выходит, все время поглядывая на свое отражение в надраенных медяшках и надеясь пальцами расправить кустарник собственной шевелюры. Когда ее не было передо мной, я с легкостью обретал чувство цельности, слитности конечностей и мускулов, придававшее мне уверенность, ощущение самостоятельной фигуры в этом мире. Но стоило ей появиться, как внутри меня начиналась дрожь, позвоночник мне изменял, подо мной все качалось, словно доски и рейки фреольского корабля медленно и бесшумно срывались со своих мест, чтобы охапкой жердочек подняться и закружиться в воздухе. Обменявшись с ней первыми словами, я обычно становился немного собранней, но затем — ибо она была так рада меня видеть, дарила такой искренностью — затем начиналось затяжное головокружение от ее близости, предельно непосредственное ощущение, от которого расплывается все кругом, настолько редкостное, что ни в каком другом месте, ни в каком другом времени и ни с кем иным я не хотел бы оказаться, кроме как здесь, сейчас и с ней.

Пирушка фреолов втянула нас, Нушку и меня, как только мы вошли в прокошенный аэрокосилкой в траве круг. Нас мгновенно затащило в гущу веселящихся субъектов, протягивавших нам со всех сторон кубки — их наполняли прямо из бочонков, ветрячки на донцах которых, если я правильно понял, поддерживали давление, чтобы вино лилось и пенилось. Спустя какую-то пару бокалов и нескольких широких улыбок я вдруг оказался в гуще вечеринки. Больше не застенчивый наблюдатель, но действующее лицо, в центре внимания и веселья, вопросов то откровенных, то тактичных, всевозможных обольщений, которым я не мог ни поддаться в самом деле, ни полностью отвергнуть, оттаскиваемый в сторонку то бывалыми матросами, жаждущими вкусить от моего престижа, то женщинами (в том числе довольно зрелыми), которые принимали мою застенчивость за молчаливую податливость.

Вскоре я уже не знал, ни где была Нушка, ни где другие, нас разнесло, и я заметил дальше в вельде освещенные пятачки, из которых доносились музыка или крики — наверное, арены или кружки для игр?


π Попытав коммодора, я подтвердил свое впечатление о человеке с треугольным лицом и желтыми глазами, который расспрашивал Фироста. Сам он не из команды эскадрильи. Он представился контр-адмиралу во время остановки в невзрачной деревушке под именем Силена. Ороши приглядывала за ним на вечеринке; она даже заговаривала с ним. По условленному знаку мы незаметно выходим из круга факелов. Разойдясь в разные стороны, мы описываем петлю, чтобы сойтись ниже по ветру. Нас укрывает впадина в степи. Ороши садится, скрестив ноги, держась совершенно прямо, с непроницаемым лицом. Луна, от которой осталась половина, бросает металлический отблеск на стебли травы. Кивнув, Ороши допрашивает меня:

— Коммодор тебя просветил?

— Да. Этот Силен попросился примкнуть к внешнему эскорту «Физалиса».

— Он мне говорил. Что именно это такое?

— Это рой колесниц с кайтами, баркасов на воздушной подушке и прочих контрмер спереди или сзади от корабля, в зависимости от обстоятельств. Он служит, если хочешь, первым рубежом защиты от атак наемников.

— Кто на них нападает?

— Грабители, обычные пираты. «Физалис» уже сам по себе, как судно, был бы очень ценен. К тому же на нем груз. Фреолы, пользуясь своей скоростью, берутся за срочные перевозки...

— Что они перевозят? Слитки?

— Да, большое количество нержавеющей стали болванками, олова, мрамора, твердого камня для укреплений деревень, легкий транспорт...

— Вооружение?

— Немало. Главным образом заготовки метательных пропеллеров, механические арбалеты... Они, кроме того, делают боеприпасы со сжатым воздухом в трюме: у них есть для этого мастерская — и нужная компрессия. Отсюда зависть.


) Оркестр, возникший словно из ночи, заманивал на танцы, и мне тут же пришлось принять несколько приглашений. Но так непросто с этими хитрыми шагами, когда держишься за руки с партнером, и я навлекал на себя насмешки, особенно — Караколя, который, как ревнивый муж, сновал между вальсирующими и разбивал пары, чтобы поволочиться за красавицами фреолками в длинных платьях, чьи серьги и звонкие браслеты так и горели огнем в моих непривычных глазах. Что еще меня поразило, когда спала завеса беспечности — так это отработанная элегантность фреолов. Я восхищался легкостью, с которой они раздвигались, чтобы расширить круг для новоприбывшего, отдавали должное красотке или к ней подступали. По сравнению со столь же воспитанными людьми из оседлых, в них присутствовало что-то