— А Корректор?
— Это он перерезал Силену глотку...
— Корректор?
Тут, честно говоря, я подумал, что у него поднялась температура или что он над нами шутит. У меня от недоумения отвисла челюсть. Эрг спокойно продолжил:
— Он свернулся калачиком… в земляном коме… покрытом травой… прямо посреди зоны боевых действий… Видимо, с самого начала… Когда я запустил ротонить, я перекрыл Силену ось побега, но он смог увернуться... Силен полетел на землю... И больше не встал...
Первым реагирует Фирост:
— Все видели! Мы были метрах в пятидесяти. Ничуть Силен не увернулся, Эрг! Ему перерезало горло твоей роторной нитью, и он рухнул! Ты достал его посреди рывка!
Эрг выкашлянул немного слизи с кровью и улыбнулся еще шире. Он покачал головой и обронил:
— Если так хочешь — я его достал...
Повисла тишина — долгая, хрупкая, накал чувств угас, как вваливается пузырь черной медузы. По настоянию Альме Эрг полностью вытянулся в лежачем положении. Он закрыл глаза и положил правую руку на бугристый металл своего бу. Почти не шевеля губами, он выговорил:
— Трубинаст…
Я повернулся к Пьетро, чтобы узнать значение этого слова. Не то чтобы он походил на человека, которого только что заверили в нашем безоблачном будущем. Нет, он выглядел совершенно иначе, отвечая мне:
— Это означает «поэт».
∫ Караколя (ну и меня) несколько завели намеки его приятеля Лердоана. «Просто» — что? Эрг победил, да — или еще срань какая? С чего это клоуны из Подвижности взялись претендовать, что они лучше?
— Кто-то вмешался в схватку. Тот, кто обладает витальностью. Кто, может быть, ею питается. Быстроты Эрга, даже с его предвидением, недостаточно против Подвижности. Ему понадобилась бы эта способность для простейшего уклонения, а не то что для перелома, каким бы сверхскоростным он ни был. При стычке с молнией превосходство может прийти только от витальности. Только она опережает относительные скорости и вспышки-вариации. Только она может двигаться быстрее, потому что актуализирует прерывность. Быстрота и подвижность остаются измерениями пространства-времени. Витальное в действительности вневременно. Оно проистекает из текстуры ветра-времени — или потока времени. Оно приносит с собой свою темпоральность. Возникнув, действие больше не происходит в понятиях скорости или замедленности, оно не быстрее или не медленнее, чем действие его противника: оно просто из другого времени.
— И мы не в состоянии на него ответить, да? Оно уже завершено, прежде чем мы смогли попытаться выжить?
— О, ответить мы можем, Караколь: с помощью другой витальности. Это называется полихронный бой, в котором каждый из противников отбивается сквозь дыры во времени.
— Но кто может сражаться на таком уровне?
— Насколько мне известно — никто из людей. Но автохроны могут, и, несомненно, некоторые воплощенные сущности, вроде «тогда как», «следовательно», «поскольку»… И потом, естественно, глифы.
∫ При таких словах я решительно поднялся, откланялся и отправился спать. Тогда-Как, Следовательно, Поскольку — это что, живность такая? А потом что еще? «Глифы»? Я не знаю, что этот бездельник пил или курил, наверняка не то самое, что я, или не в той же петле пространства-времени, но он сыпал отвязными шуточками, и смысл от меня в упор ускользал (и заценивал его только усталый Караколь).
π Когда прибыл Голгот, мы разомкнули круг, позволив ему приблизиться к трупу. Он смотрел не дрогнув на тело несколько мгновений, а затем:
— Парень из Подвижности, однако.
— Это по лицу видно?
— Это видно по травмам. В бою против макаки, который длился бы так долго, редко увидишь гугуса, который не ссал бы кровью из кучи дырок! Я знавал этого типчика...
— Кто это был?
— Его брат.
— Чей брат?
— Брат пацана, который должен был соревноваться со мной на испытании с самоходцем, когда мне было десять. И который не встал утром… Они были близнецами. Настоящие близнецы, как две капли воды.
Голгот присел. Обеими руками он ухватил за уши того, кто раньше был Силеном. И поднял его лицо до уровня собственных глаз, пристально в него вглядываясь. Он махнул нам отойти в сторону, что мы и сделали. И тогда он с ним заговорил, он говорил с ним. Он с ним говорил. Долгий шепот, иногда на повышенных, а иногда с безумными, резкими жестами. Это продолжалось, ну я не знаю... Продолжалось. В конце концов Голгот положил голову и вернулся к нам с опустошенным лицом. Он подошел к Эргу, чье раны на плечах проступали через повязки, и завопил:
— Кер Варак!
— Арлек!
— Кер Дебарак!
— Паракерте!
— Я лек дер гаст пар сулпати. Силен гал филек дор. Тер эрк ниварм дер Корректояр.
— Спасибо.
Затем он приложил руку с растопыренными пальцами ему прямо ко лбу, ни на йоту не растормошив Эрга. Дальше Гот говорит нам идти и ложиться спать. Лицо у него искажено. Его нос как никогда напоминает ноздри животного — расширенный, неспокойный, принюхивающийся к ночной влажности. Последняя сказанная им фраза не адресовалась никому в частности.
Как это с ним бывает иногда:
— Еще одна жизнь, которую отщипнул шквал… Скоро придется побаиваться даже ветра…
VIIПоследняя Орда?
) День, последовавший за этой ночью схватки, был одним из самых нескладных. Между фреолами, держащимися на следующий день после пирушки довольно непринужденно, но притом активно занимающимися маневрированием, и нами — пустым местом в глазах Силена, нами, которые уже самим фактом, что проснулись этим утром, были обязаны своего рода голему, замшелой неподвижной груде, которая оказалась так любезна, что сократила предсказуемые страдания Эрга и перерезала горло Гончей, — пролегла ощутимая дистанция.
Еще одно сражение, за двадцать восемь лет контрахода мы переживали их не раз. Однако за рутиной, за автоматизмом побед, тот страх, который охватил нас в пятнадцать лет, когда грабители пересекли наш след и вышли на нас с подветренной стороны, со временем пропал. Эрг очень быстро — фактически с самого начала, — оправдал свой статус защитника. Он предвидел, он выигрывал. Его заставали врасплох, он выигрывал. Днем, ночью, усталый, даже без оружия, он выигрывал. В селении, на промозглой равнине, в степи, посреди озера, в одиночку или при поддержке Фироста, Леарха, Степа: он выигрывал. Против мародеров, убежищных, золотоискателей, банд Косых, животных — что бы ни случалось, он выигрывал. Кроме вчерашнего дня, когда он впервые не выиграл.
Не все в орде, может быть, отнеслись к этому так же серьезно, как Ороши, Пьетро или я. Для многих на виду оказался только результат: Эрг Макаон вышел из боя живым, его противник мертв. Они не верили в Корректора — не всерьез, или же верили в него отстраненно, как верят в фей или облакунов Ларко. По правде говоря, я сначала повел себя так же, как они — до полудня, когда под влиянием Ороши мы пошли повидать Эрга и поговорили с ним. Твердокаменный Эрг. Я был не так поражен его иссеченной плотью, с этим поперечным рубцом от пропеллера, которого он никак не сумел избежать, как его взглядом. Из взгляда исчезло кое-что в Эрге очень существенное: его надменность. Сколько бы Макаон ни объяснял снова течение дуэли, разбирая для нас свою тактику и недостатки, опять рассказывая о появлении Корректора, его скрытности и его исчезновении, оживляя все такой своеобычной сухой иронией, нас он не успокоил. Эрг никогда не умел лгать — ни другим, ни (прежде всего) самому себе. В его глазах он проиграл эту битву, и проиграл ее дважды: в отношении Силена, которого он не сумел перенасытить; в отношении Корректора, который, убив эргова противника, неприкрыто унизил Эрга, возложив на него (Кодекс Кер Дербан) долг позднейшего боя, в котором Эрг обязан был принять как момент, так и оружие и место. Последнее прозвенело в наших ушах (и прогудело в его собственных), как гонг судьбы. Никто, кроме собственного ордонатора Эрга, Те Жеркки, не мог даже вообразить, как противостоять Корректору, приняв какую неизвестную тактику и какой синтаксис — и даже существовала ли в его вселенной такая секущая плоскость, где он мог бы, по крайней мере, вести бой. Через четверть часа напряженного молчания Эрг обронил:
— Я должен снова увидеть Те Жеркку. Я отстал, и серьезно... Я стал вялым. Слишком много простых боев, слишком много... Мне нужно заново учиться.
— Те Жеркка, скорее всего, вернулся в Кер Дербан, Эрг. Он в трех годах езды на корабле отсюда. По меньшей мере.
— Не думаю, Сов, — перебила меня Ороши. — В действительности, наставник бойца-защитника никогда не отдаляется от своего ученика. Того, чему он научил Эрга, он никому не сможет отдать. У него не единственный ученик, а, так сказать, единственный сын. Должна быть возможность его отыскать.
Ороши сидела, по своему обыкновению вся выпрямившись и скрестив ноги, у стола, куда Эрг протягивал время от времени руку, чтобы ухватить фляжку с водой. Через трапециевидный иллюминатор мы увидали, как проплыла и тут же исчезла деревушка с круглыми куполами. Одно за другим проследовали поля в форме капель воды, заглубленные и прикрытые невысокими стенами. В вельде, за тройным растительным щитом из плотно стоящих деревьев и самшита, порой собирались в группки коренастые, солидно построенные хижины. «Эфемерная эскадрилья» мчалась наискосок, перпендикулярно оси Контрапути и чуть в подветренную сторону. Заботы по доставке грузов избавили нас от внимания коммодора. Заодно они послужили способом показать нам богатые возможности «Физалиса», поскольку мы собирались пройти вкось, затем вниз по ветру, и затем вверх по ветру — в течение одного дня, чтобы вернуться к исходной точке. Несмотря на дежурящего Фироста, Эрг не засыпал глубоко, потому что знал, как уязвим в своем состоянии, и опасался шакалов. Он снова откинулся назад и сказал: