— Преобразователь царства?
— Из минерального царства в растительное?
— Скорее, из минерального в животное.
— Зачем?
— Низачем. Взгляни на след сзади него...
x Я наклоняюсь. Песок шелестит, да так, что мне становится неуютно. Если бы Альме это видела...
— Мы должны вернуться вниз, Сов. Если хрон нырнет вниз, следует быть там.
¿’ Эгей, братишки! Длинный кучерявый хоровод из младенчиков, что отложил папа-Вихрь, приходите к нам, засыпьте своей магией всю равнину, околдуйте нас! Сихроны, психроны, хротали как ливнем из ведра, внавалку, по пятку в пучке, по дюжине в вязанке, серый металлик, мареновый красный или серо-голубой тыквенный, на все вкусы — кто что любит, кто чего не терпит, — не убегут от нас, пока нет! Не прежде, чем вы попытаете удачу! Пока можно, а не то рассержусь! Вот Сов, мой дружок, и Аэрошиши, сама элегантность с флюгерком, их проверят и измерят — и все же придется нам пощупать их под оболочкой, нырнуть внутрь, сунуть головы и посмотреть, что да как, и что во что преображается, потому что хрон, да-да, подгоняет будущее или убыстряет события, тяните любую из карт... Наука нас заверяет, что в природе такое бывает, но разберет их лишь чутье — цвет, вид на взгляд, порой аромат, тут нужно дарование мое, пусть трубадур молодоват, не поворачивать же назад? О магии и ее приходе я кричу при всем народе:
— Хроны идут! Полная гавань! Отвязывайте стадо! Овцы на склонах! Бееееее!
) Среди общего движения ни Ороши, ни я его не заметили, а Караколь — тот заметил. Почти идеальное яйцо длиной десять метров, оболочка с виду — скальная порода. Это такой признак? Остававшиеся пристегнутыми ордынцы открепляются, карабины клацают и раскрываются, часть группы осторожно приближается к массе — хотя никто столь близко, как Караколь, который гладит хрон ладонью по боку, не отваживаясь, впрочем, на большее. Пьетро и Голгот непроизвольно повернулись к нам, Альме отступила вглубь впадины вместе с Аой и еще несколькими: ястребятником, Дубками, Свезьестом… Караки без колебаний мечет свой бумеранг сквозь хрон. Бумер входит и выходит, описывает короткий круг, затем возвращается, пересекая массу во всю ее ширину, и затихает в руках трубадура. Караколь рассматривает полированное дерево с энтузиазмом исследователя. Общее внимание сосредотачивается на его лице фавна, его мимике и развевающихся космах. Сначала он выглядит удивленным, затем ошеломленным, а потом взрывается радостью:
— Понял! Наконец-то я поверил.
— Говори!
— Угадайте!
Ω Каков засранец! Я вот запихну тебя в хрон, а потом буду угадывать!
π Он что, не соображает, я не говорю уже, чтобы на это как-то оглядывался, просто не соображает, что бывают случаи, подходящие для шуток, а бывают — нет… верно?
x Глифы почти застыли. Они выглядят так, как будто выгравированы на оболочке.
≈ Я его обожаю. Он меня очаровывает. Он такой отчаянный, такой шальной! Если даже придется умирать, я по меньшей мере унесла бы этот образ, его раскованность, его смех. Он не похож ни на кого.
— Три… Два… Один… Проиграли! Это окаменитель!
x Он прав. Прекрасно видно.
) Уже второй раз такое вижу. Первым был рисунок в дневнике контрахода. Орда, потерявшая за ночь двух человек, превратившихся в статуи в спальных мешках. Та же текстура оболочки, тот же тип глифов, грубое иератическое[11] письмо.
— Кориолис! Силамфр! Э-ге-гей! Вы спасены! Подходите быстрей!
≈Я хотела бы ему повиноваться, да больше не могу стоять на ногах.
— Отойдите, дайте пройти хромоножке! Починка — немедленная, безболезненная! Либо окаменеешь, либо повеселеешь!
— О чем ты говоришь?
— Пусть Силамфр сует руку внутрь крохрона: кость снова срастется!
) Как это часто с Караки — никто не понимает, где начинается фарс, и когда он закончится. В нем не отличить игры от полного серьеза, они вплетены в одну и ту же жестовую и словесную ткань, одну все так же тянущуюся ниточку лукавства. Из всех трубадуров в нем ярче других воплощен этот дух, беспримесное повседневное вдохновение — неутомимое… и утомляющее. Сцена, на которой он разыгрывает представление – размером с Терру, и ее небесный занавес не спускается уже довольно давно. Чем серьезнее событие, тем причудливее его выходки — и тем легкомысленнее отношение.
— Ты все еще шутишь или...
— Доверьтесь мне! Гляньте же на бу! Волокна минерализовались!
— А если это что-то еще? Ты кидаешь свой бу и хоп! делаешь выводы!
x Альме преодолела панику, она бросается к нам. Она вопит:
— И речи быть не может — заталкивать раненых в эту... штуку! Это самоубийство!
— Альме, кости срастутся…
— Это ты так считаешь! Вся рука превратится в камень! Кожа, сухожилия, плоть, нервы, все! В камень! Навсегда!
≈ Караколь усмехался все шире и шире, внезапно помрачнел, снова улыбнулся. Если спросит меня, я готова попробовать. Все равно, там, где я сейчас — в ожидании следующей волны, — я и останусь.
— Не думаю. Хрон обычно избирателен. Он воздействует сначала на то, что структурно близко к нему, а затем на все остальное, по нисходящим кругам сродства. Это закономерность, которая почти всегда подтверждалась...
— «Почти всегда...», Ороши?! Нам повезло с «почти всегда» под фурвентом! Но теперь? Хотите избавиться от Силамфра и Кориолис? Превратить в груду гальки?
— Хрон влияет прежде всего на кости...
— Нам ничего не известно, Альме права, — вмешивается Пьетро.
— Это безумие, Кориолис, не ходи!
— Неважно, что говорит Караколь, он фиглярничает, оставь это!
— Неважно? Неважно? Что я говорю — неважно?
π Трубадур зашел к Талвегу со спины и вытянул у него молоток. Он приметил плоский камень, присел и положил на него руку, другой рукой передал молоток Эргу.
— Давай, бей.
Эрг, опешив, смотрит на него. Он рефлекторно берет молоток.
— Давай! Раз неважно, что я говорю.
— Прекрати нести чушь. Я тебе руку разнесу.
— Разноси! Если я сделаю это сам, подумают, что я жульничаю.
— Я не могу этого сделать, Караки!
— Передай молоток еще кому-нибудь. Торопитесь, хрон дрейфует и на подходе вторая волна.
Все бестолково переглядываются. Талвег, затем Сов пытаются урезонить его. Напрасно. Мы опасно теряем время. Нам пора уже привязываться к кольцам. Хрон проходит по краю воронки...
— Вы мне все яйца вымотали. Дайте мне молоток!
— Голгот, не играй в его игры!
— Я не играю в его игры, я их закругляю.
Голгот почти выхватывает молоток из руки Эрга, отталкивает всех рукой и приседает рядом с Караколем, который приложил свою ладонь к камню.
— Которую кость?
— Фаланги среднего и указательного пальцев, Голготина[12].
— Не паясничай!
∂ Звук глухой и очень чистый. Голгот не останавливается на полумерах. Он сломал Караколю пальцы. Трубадур катается от боли по песку.
— Дебилы, вы дебилы!
Он встает и, пошатываясь, направляется к хрону. С видимым усилием он загибает три здоровых пальца и окунает указательный и средний в стенку хрона. Через тридцать секунд он вытаскивает руку. Караколь снова улыбается. Он произносит: «Смотрите!» и в победном знаке разгибает два пальца. Более не сомневаясь, я шагаю вперед и погружаю предплечье.
— Силамфр, подожди!
— Не орите, это не ваша рука, так что закройтесь!
Мое первое отчетливое ощущение — сунул руку в прорубь. Мне страшно трудно удерживать ее на весу. Сов мне помогает. Он потеет не меньше меня. Стенки ходят волнами, мельтешат у меня перед глазами. Какая тишина! Даже слова Сова глохнут, доходят до меня как через бархатную занавеску. «Осторожно… не суй… локоть», — настойчиво внушает он. Моя конечность, что внутри, не видна, от плоти идет ощущение пронизывающего потока инея, я хочу убрать руку, «еще рано» повторяет Сов, я больше не могу пошевелить локтем, меня перестает трясти и колоть иголками от перелома, он затвердевает под заболонью руки, как будто туда вставили железный прут...
— Убирай, убирай руку сейчас же!
Я ее вынимаю. Моя кожа блестит. Даже не осознавая этого, я трясу рукой, чтобы согреть ее, я ее чувствую, кровь медленно возвращается, чтобы ее наполнить.
— Ну и?
— Ну и мне кажется... срослось!
x Затем настала очередь Кориолис, которую заботливо поднесли четверо мужчин, и ее лодыжку тоже рекальцинировали. Отлично: она снова была на ногах — удовлетворительно, чтобы встретить вторую волну стоя прямо. Морально к волне мы, по всей видимости, не были готовы. Я все приглядывалась к воронке, пересчитывала ее размеры, интерполировала наклон и разрывы откосов, моделировала локальное обтекание, и упиралась в параметры вихря, который собирался нас поглотить. Как расположится ось вращения? С какой скоростью он пройдет? Как далеко? Остальные доверчиво ждали моих указаний, Голгот полностью перепоручил мне контрить, но внутри я знала, до какой степени мой выбор был не более чем веревочным мостиком из трех умозрительных канатов, переброшенным через хаос. То, что мы обнаружили эту гавань, разумеется, было чудом. А заодно надежной ловушкой.