— Извините, товарищи, масла нет, – он развел руками. – Жрите так. Не мародерством же заниматься.
— Артур обещал достать масла, – вспомнил Виктор.
— Обманул, как всегда. – Карл открыл кастрюлю и первым выхватил из нее самую большую картофелину, сваренную прямо в кожуре.
Я пододвинул к себе чашку с треснутой ручкой и сколом на ободке и плеснул в нее из чайника темную совершенно непрозрачную жидкость. Принюхался. Оказалось, чай. Только очень крепкий. Попробовал на вкус – сахара здесь не экономили. Еще бы маслица к картошечке, и жизнь стала бы совсем прекрасной и удивительной. Вечно человеку не хватает для полного счастья какой-нибудь мелочи. Пары трудодней до получки, глотка «конины» поутру или, как сейчас, надежной перспективы остаться в живых.
— А может быть, в Сочи была случайная мутация, и больше они не будут атаковать? – оптимистично предположил я и взял себе картофелину.
Она была очень горячей и сильно жгла пальцы.
— Ты знаешь, что такое горги? – спросил Степанов.
— Нас проинформировали по этому вопросу, – он многозначительно посмотрел на меня. – Горги – это внеземная неразумная форма жизни, обнаруженная союзниками на одном из спутников Юпитера. Ее слегка модифицировали и перепрограммировали. Наши друзья, как и мы, воевать не любят, а значит, и не умеют. Зато в науках достигли такого, что нам и не снилось в самых страшных кошмарах.
Я начал осторожными резкими движениями сдирать тонкую кожуру с вожделенной картофелины. Чтобы не получить ожог, приходилось действовать быстро и беспрестанно дуть на пальцы.
— Про самих союзников что-нибудь известно? – поинтересовался я.
— Люди, – коротко ответил Карл. – Мир похож на наш. До новой истории вообще все совпадает. Это я вам как учитель истории говорю. Только если с кохонами у нас точка бифуркации во времена правления Горбачева случилась, то с этими ребятами расхождение началось где-то в двадцатые годы двадцатого века. В их России ни Троцкий, ни сместивший его Киров никогда не правили государством.
— А кто же правил? – заинтересовался Виктор.
— Без понятия, – мотнул головой Карл. – Не успел дочитать. Помню еще, что Вторая мировая у них закончилась в 1945-м, а не в 1949-м, как у нас, и до Урала фашисты не дошли. Остановились на Волге. Войны с Китаем тоже, кстати, не было.
Меня очень огорчило то, что рядовой учитель истории легко рассуждал о точках бифуркации. Еще немного, и нас могут вычислить. Признали же Сципиона Африканского инопланетным прогрессором, так и до нашей троицы, оснащенной череполомной машиной времени, доберутся. Вот только кто мог сотворить бифуркацию в двадцатые годы двадцатого века? Известная мне технология подобный фокус не допускала. И Титов, и Готлиб, и я родились гораздо позже и не могли переместить себя в те легендарные времена. Значит, эту развилку устроили не мы. А кто? И с какой целью они это сделали?
— Откуда берутся эти самые бифуркации? – спросил Степанов.
— Пока никто не знает. Предполагают естественное расслоение пространства-времени.
«Ага. Сейчас. Естественное расслоение», – мысленно усмехнулся я и, ткнув картофелину в горстку соли, равнодушно осведомился:
— Какой у них общественный строй?
Карл пожал плечами.
— Какая разница, какой строй у этих выродков? – он брезгливо поморщился. – Столько невинных людей положили, мерзавцы. Хуже фашиков.
Степанов крякнул и очень внимательно посмотрел на жующего Карла. Когда тот поперхнулся, не выдержав холодного немигающего взгляда, лейтенант проникновенно спросил:
— Ты бы предпочел умереть вместо кохонов, дружище? Или маму свою в жертву готов был принести?
Спасатель закашлялся.
— Человеки, Карл, они всегда есть человеки, – непоследовательно продолжил Степанов. – Они во все времена и при любой идеологии человеки. Хоть ты их на кострах жги, хоть яйца повидлом мажь. Одни умрут за друга своя, а другие будут лежать на брюхе и шерсть на заднице на пробор расчесывать.
— Это ты к чему? – нахмурился Карл.
— Пойми, дружище, эти твари, – он мотнул головой в сторону соседнего столика, – не одни и не другие. Они вообще не люди. Вроде бы выглядят как нормальные гуманоиды. Может быть, даже у них есть какой-то внутренний мир, но они способны удавиться за трудодни. Не за свой покой, не за идею, не за семью, а за трудодни. У них это называется деньги. Сечешь? Фишка в том, что деньги в отличие от трудодней можно поиметь ни за что. В смысле не работая.
— Читал про такое в книжках, – вяло буркнул я. – Дикое общество. Капитализм.
— И я читал, но так и не смог понять, как так можно жить, – Степанов вздохнул. – Вообще не понимаю, как можно пользоваться результатами чужого труда, если ты сам не принес равноценной пользы обществу? Кусок же в горло не полезет. Это же как украсть.
К лейтенанту подошел тщедушный солдатик с усталым серым лицом и положил перед ним распечатку стандартного формата. Виктор, не читая, прихлопнул лист ладонью. Посыльный козырнул и удалился.
И теперь я занимаюсь тем, что прикрываю от наших же, можно сказать, родных и лично мною сильно любимых горгов этих недостойных уважения существ в человеческом обличье. Они ведь, как бараны, не вникая в подробности, одобряли своим тупым голосованием убийство моих близких. Можешь смеяться, Карл, но у них здесь демократия. Их никто не заставлял нападать на нас. Они сами захотели. А теперь мы защищаем даже их вояк. Пока это нам ничего не стоит, но очень скоро мы будет платить своей кровью за их гнилые души. Охренеть можно, но они именуют себя русскими. Рашенами, если быть точным. Говорят с диким акцентом. Кириллицу читать не умеют, но любят использовать ее как орнамент. – Степанов смял распечатку. – Два часа назад мы отбомбились по ближайшему резервуару, где плодятся горги, но, боюсь, результата это не даст. Может быть, замедлится эволюционный процесс. Хотя не факт. В общем, когда эти милашки нас окончательно разлюбят, то хана всему.
— А что за резервуар? – спросил я, подливая себе чай.
— Озеро с биомассой, – объяснил Карл. – Они туда стаскивают всякую органическую дрянь и дружно варятся в этом супчике. Никто не знает, что оттуда вылезет в следующий раз. Правда, сейчас процесс идет медленнее. Наш биохимик полагает, что разрушился какой-то специфический катализатор или мутировали некие архиважные бактерии. Есть небольшой шанс, что эволюция горгов остановится.
Где-то наверху протяжно и тоскливо заухала лазерная пушка. Послышался похоронный звон компонентных гильз.
— Кончаем жрать, – вздохнул Степанов. – На этот раз что-то серьезное. У нас всего сотня зарядов, а они там строчат как из пулемета.
— Ты донесение-то прочитай, – Карл показал пальцем на смятый лист бумаги, про который Виктор явно позабыл. – Может, что-нибудь важное.
— Штабнюки никогда не присылают ничего важного. Единственная их работа – перекидывать друг другу дохлых кошек, – пробурчал Степанов, но с документом соизволил ознакомиться.
По мере усвоения материала его лицо становилось грустным и бледным. Губы одновременно с этим растягивались в радостной, почти детской улыбке.
— Люблю Человечество. Никогда своих не бросает, – удовлетворенно хмыкнул он и уже набрал в легкие воздух, чтобы огласить текст, но, с опаской покосившись на соседние столики, молча передал листок мне.
Карл обошел меня сзади и, глядя через плечо, тоже прочитал документ.
Короткий, на треть страницы, текст носил гордое наименование «Приказ» номер такой-то дробь сякой-то от такого-то сякого-то, скорей всего, сегодняшнего числа.
Приказ предписывал всем гражданам Солнечной Системы, застрявшим в европейской части мира кохонов, в течение двадцати четырех часов явиться на площадь Ленина города Курска, дабы через специально открытый межпространственный переход вернуться в родной мир. Отдельно в приказе сообщалось о том, что после эвакуации все порталы будут закрыты на неопределенный срок и что из-за низкой пропускной способности порталов допущены в наш лучший из миров будут только граждане Солнечной Системы. Остальные должны остаться здесь. Приказ был подписан подполковником Джонатаном Груком на основании циркуляра Верховного Совета и Верховного Командования. Верховным Главнокомандующим почему-то значился Виктор Земсков, а не Теренц Золин, что само по себе показалось мне довольно странным. Только переворотов нам не хватало.
Я посмотрел на сидящую за соседним столом девочку.
Она с таким энтузиазмом уплетала пирожное, что умудрилась испачкать в креме даже уши.
— Что будем делать, командир? – угрюмо поинтересовался Карл. – Может, под сукно?
— Я не могу нарушить приказ, Карлуша, – весело прощебетал Степанов. – И я не хочу жертвовать нашими людьми ради невыполнимой задачи спасения всех упырей на свете. Если бы тебе предложили убить несколько мужчин и женщин ради продления жизни таракану, ты бы что ответил? Куда бы ты меня послал? Вот и я тебя пошлю туда же. Пускай эти чмыри хорошенько подумают в следующий раз, когда будут щелкать кнопками в избирательной кабинке. Они могли воспротивиться войне, но не сделали этого.
— Следующих выборов здесь не будет никогда. – Карл понурился. – И вообще здесь ничего больше не будет. Командир, нужно втолковать руководству необходимость эвакуации хотя бы женщин и детей. У мужчин все-таки есть шанс выжить. Кохонские солдаты должны будут прикрывать отход и уйти в последнюю очередь. Это справедливо. Если мы сбежим просто так, бросив на съедение горгов всех, кого можем вытащить, то вовек не отмоемся.
— Смирно! – Степанов рявкнул так неожиданно, что даже я вздрогнул и, помедлив секунду, вскочил, вытянув руки по швам.
Снова стих ропот застольных разговоров. Где-то в полутьме обеденного зала снова заплакал ребенок.
— Товарищ Вангард, – снизив громкость до минимума, очень четко выговорил Степанов, – напоминаю вам, что я являюсь вашим командиром и на этом основании категорически требую прекратить обсуждение приказа. Все граждане Солнечной Системы уйдут через курский портал. В том числе и вы. Понятно? Если вам кажется аморальной забота Человечества о вашей персоне, то в будущем, по прибытии на место, вы сможете выставить претензии в обычном порядке, и тогда я отвечу перед судом. И знаешь, кого в свидетели позову? Мамку твою позову. И спрошу у нее: кого я должен был вытас