– Вы, в самом деле? Скажите ж мне, прошу вас, точно ли вы уверены, что госпожа Ленц умерла?
– Уверен ли? Что это за вопрос!.. К несчастию, слишком уверен!
Лекарь удалился, удивленный странностию любопытства Фольмарова, который сожалел, что не мог сделать ему других вопросов.
Фольмар не говорил никому о своем приключении; нетерпеливо ожидал следующей ночи, надеясь, что она объяснит его понятие о том предмете, который занимал душу его так сильно. Наступает ночь; Фольмар ложится в постель и гасит свечу, оставив ключ в дверях своей горницы: он намерен совсем не спать. Долго он не смыкает глаз; наконец утомленная натура преодолела его силы – он заснул. Вдруг опять сквозь тонкий сон слышится ему тот же голос, который слышался накануне. «Ты ли это, Иосиф?» – говорил ему кто-то. Он пробудился; горница его пуста – через минуту послышался ему вздох, печальный, тяжелый.
– Луиза! – воскликнул Фольмар. – Где ты, Луиза?
Нет ответа.
– Луиза, милый друг, если это ты – приближься!
Глубокое молчание. Фольмар встает и скоро уверяется, что он один совершенно.
Он садится под окно. Луна светит ярко; по реке тихо плывет лодка; она приближается – в ней видится ему гроб и один только человек, управляющий веслом. Ничего, кроме унылой песни гребца и однозвучного плескания волн, не слышно было в тишине полночной.
– Долго ли будут преследовать меня эти печальные предметы? – сказал Фольмар, отошел от окна, лег в постелю, но глаза его не смыкались до самого утра.
На другой день лекарь навестил его вторично.
– Скажите мне еще раз, – спросил Фольмар, – точно ли вы уверены, что соседка моя умерла?
Лекарь вместо ответа положил на стол погребальный билет, на котором Фольмар прочитал имя госпожи Ленц.
– Боже мой, муж ее называется Иосифом!
– Точно так!
– Она не умерла, точно не умерла; я в этом уверен!
Лекарь смотрел на него исподлобья; он думал, что военные труды и тяжкая рана повредили его мозг.
– Но имя ее Амалия, – продолжал Фольмар. – Вот почему не отвечала она, когда я воскликнул: Луиза! Теперь не удивляюсь, – прибавил он вполголоса, – что необыкновенное сходство, поразившее меня днем, совершенно обмануло меня ночью!
Будучи уверен, что он проникнул в тайну, Фольмар рассказал лекарю о том, что видел и слышал в последние две ночи. Лекарь засмеялся.
– Позвольте мне, – сказал он, – в десятый раз подтвердить вам, что госпожа Ленц так же точно умерла, как и ваша покойная сестрица, но по лицу вашему заключаю, что вы все еще сомневаетесь: мы сделаем, если угодно, опыт; что могли видеть и слышать вы, то равным образом и я могу видеть и слышать – позвольте мне провести нынешнюю ночь вместе с вами. Такого рода приключения всегда бывают забавны! Или вы меня окрестите в вашу веру, или я, с своей стороны, излечу вас от странного предрассудка. И если все это (как я подозреваю) есть одна только шутка, то мы будем иметь удовольствие вдвоем посмеяться над оплошностию вашего колдуна или вашей колдуньи.
Фольмар согласился на предложение медика, но с тем чтобы он никому без его позволения не говорил о сем происшествии.
В полночь лекарь явился в спальню Фольмара, который не мог не улыбнуться, увидя его, вооруженного пистолетами и длинною саблею. Такое приготовление к свиданию с мертвыми показывало некоторую недоверчивость к живым; но эскулап не удовольствовался огнестрельным оружием; он объявил Фольмару, что надобно выпить бутылки две вина и как можно ярче осветить горницу. Фольмар вышел, чтобы сказать об этом трактирщику. Медик скорыми шагами прохаживался по горнице; его дыхание было несколько несвободно.
Между тем Фольмар поспешно всходил на лестницу; он уже был на последней ступеньке – вдруг в конце коридора, ведущего к дверям его горницы, представилась ему женщина, одетая в белое платье. Он останавливается, смотрит, слушает – привидение обратилось к окну, освещенному полною луною; ветерок свеял с головы его покрывало; профиль прекрасного лица отделился от мрака – Фольмар сделал еще три шага; о чудо! Это Луиза! Кровь оледенела в жилах его. Призрак поднял руки к небу, потом с унылым стенанием положил их на сердце.
Сам Фольмар после признавался, что он не постигает, по какому невольному чувству страх принудил его идти вперед, а не удалиться. Он подошел так близко к таинственной женщине, что мог своими глазами рассмотреть черты ее лица – лица своей Луизы, милой и незабвенной. Волосы становились на голове его дыбом; он хотел говорить, но язык ему не повиновался, голос замирал на его устах.
– Луиза! – воскликнул он наконец.
Она оборотила голову и устремила на него глаза.
– Неужели не узнаешь меня, милая Луиза?
Она сделала отрицательный знак головою.
– Не узнаешь Иосифа, которого прежде так любила!
– Иосиф, – сказала она наконец. – О, друг мой, Иосиф! Если правда…
Она протянула к нему руки; он бросился в них без памяти.
В эту минуту лекарь явился в дверях, со свечою в одной руке, с пистолетами в другой. Первый предмет, глаза его поразивший, был Фольмар в объятиях привидения.
– О небо, – воскликнул он, содрогаясь. – Госпожа Ленц!
Но в эту же минуту отворилась другая дверь, смежная с Фольмаровою, из нее вышел незнакомый человек, уже в летах; он приближился к Фольмару, вырвал с видом неудовольствия из рук его мнимую Луизу и удалился. Молодой офицер и медик долго смотрели в изумлении друг на друга – всю ночь провели они в догадках. Поутру Фольмар послал к своему соседу сказать, что он нетерпеливо желает иметь с ним свидание, и через полчаса незнакомец явился. Фольмар начал перед ним извиняться, рассказал ему свою историю со всеми подробностями; она тронула незнакомца.
– Теперь остается мне изъяснить вам эту загадку, – сказал он. – Слушайте. Несчастная, которую вы видели в прошедшую ночь и которая два раза приводила вас в ужас, не есть ни сестра ваша Луиза, ни госпожа Ленц; она моя дочь, единственное мое дитя. Она сумасшедшая. Было время, когда я называл себя счастливейшим из отцов: дочь моя, прекрасная лицом, добродетельная, умная, была сговорена за одного молодого человека редких достоинств; я наперед восхищался ею и собственным своим счастием. Мой бедный Иосиф уговаривал меня положить день для их свадьбы, когда на границе нашей явились неприятельские войска. Безрассудный, увлечен будучи воинственным духом своим, сделался предводителем нескольких отважных молодых людей, одинакого с ним возраста и подобно ему пылких; неприятель послал против них отряд своего войска; наш городок обратился в поле сражения: по улицам и в самих домах рубились. Бедная моя Луиза увидела из окна, что жених ее, окруженный французами, готов был погибнуть – она обеспамятела – побежала к нему на помощь, в эту минуту пуля ударила Иосифа в голову; кровь его брызнула на лицо Луизы; он покатился к ее ногам и умер. Я прибегаю; Луиза лежала без всякого чувства. Ее отнесли домой; она опамятовалась, но рассудок ее помутился, и с тех пор ее положение не переменялось. Я переехал в этот городок, в котором намерен прожить до заключения мира.
Фольмар, выслушав со вниманием эту печальную повесть, просил, чтобы ему позволено было увидеть Луизу. Отец согласился исполнить эту просьбу, и Фольмарово изумление увеличилось, когда он рассмотрел вблизи Луизу: сходство ее с сестрою его и с госпожою Ленц, усовершенствованное несколько тронутым воображением, в самом деле, было удивительно. И лекарь смотрел с замечанием на Луизу, но он имел более в виду свое искусство: он был человек необыкновенный, острого ума и весьма опытный в своем деле. Он советовал отцу Луизы не удалять своей дочери от общества, а, напротив, посещать вместе с нею такие места, в которых бывает много людей, и в особенности молодых мужчин. Фольмар принимал живое участие в судьбе Луизы, но он старался на нее не смотреть. Луиза, напротив, не сводила с него своих глаз, но она молчала и была задумчива. Осторожная внимательность молодого Фольмара весьма понравилась отцу Луизы; он просил его навещать как можно чаще своих соседей.
Фольмару такое предложение было весьма приятно, он воспользовался им на другой же день. Лицо Луизы имело в глазах его особенную прелесть. Лекарь, который заслуживает, чтобы мы называли его доктором, сидел в углу и делал свои наблюдения. Он заметил, что всякий раз, когда Фольмар устремлял глаза свои на Луизу, она выходила из своего задумчивого уныния; на щеках ее показывался румянец, лицо ее оживлялось, а глаза блистали необыкновенным блеском.
«Хороший знак, – подумал он. – Желаю теперь испытать, какое действие иметь будет имя Иосифа!»
И опыт сделан был в тот же вечер. Фольмар принес прекрасный букет цветов и положил его на окно, подле которого сидела Луиза. Она совсем не обратила на него внимания.
– Где взял ты эти цветы, Иосиф? – спросил отец у Φольмара.
При этом имени Луиза быстро взглянула на молодого человека и долго смотрела на него с беспокойством; глаза ее мало-помалу наполнялись слезами, которые, наконец, покатились по щекам ее крупными каплями. Она сняла с окна цветы; приложила их к сердцу; потом начала целовать и несколько раз сказала:
– О, друг мой, Иосиф!
Добрый отец пожал руку доктора и едва не бросился на шею к Фольмару: то было первым знаком чувствительности в Луизе после ужасной ее потери.
Отец рассказывал, что Луиза прежде своего сумасшествия прекрасно играла на фортепиано; и на другое утро явилось в комнате ее фортепиано, купленное Фольмаром. Увидев его, она взяла стул, села, и пальцы ее побежали по клавишам, но они производили одни расстроенные звуки. Луиза встала; на лице ее изобразилось унылое неудовольствие. Фольмар, севши на ее место, начал с большею выразительностию играть богемские песни, которые могли возбудить некоторые милые воспоминания в душе Луизы. Она слушала с великим вниманием, облокотясь на стул, и вздыхала. Фольмар заиграл народную песню, которую она тысячу раз слыхала в горах Богемских; слезы побежали из глаз ее ручьями.
Прошло несколько времени – многие счастливые признаки выздоровления возобновляли уже надежду в родительском сердце. Однажды Фольмар приходит в обыкновенное время к своим соседям; он весьма удивился, нашедши Луизу одну. Она погружена была в глубокую задумчивость, но, увидя Фольмара, вдруг воскликнула: