– Боже мой, благодарю тебя! – воскликнула наконец Амина. – Ведь я думала, что мне явился твой призрак, но я была и ему рада! – говорила она, склонясь в слезах на его плечо.
– Можешь ты теперь выслушать меня, дорогая? – спросил он немного погодя.
– Говори, Филипп, я могу слушать тебя без конца! И Филипп рассказал ей все, что произошло и каким образом случилось, что он так скоро вернулся к ней.
– Ну, а твой отец, Амина, где он?
– Он, слава Богу, здоров, мы поговорим о нем завтра!
– Пусть так, – согласился Филипп и весь отдался нежным ласкам своей жены.
«Да, – подумал он, пробудившись поутру и любуясь прелестным личиком спящей Амины, – да, Господь милосерд; и я верю, что есть еще счастье на земле и для меня! Не страшась ни смерти, ни опасностей, исполню я свой долг, надеясь на милосердие Всевышнего, который вознаградит меня за все и на земле, и в небесах, и в сей, и в будущей жизни! Да разве я уже не вознагражден сейчас превыше моих заслуг?» – подумал он, глядя на свою красавицу жену. Он поцелуем разбудил ее и встретил ее сияющий радостью и любовью взгляд, обращенный на него.
Прежде чем спуститься вниз, Филипп снова спросил о мингере Путсе.
– Мой отец причинял мне много беспокойства в твое отсутствие, – сказала Амина. – Я вынуждена запирать гостиную каждый раз, как выхожу из этой комнаты, так как уже не раз заставала его пытающимся взломать замки буфета. Его жажда богатств и золота положительно ненасытна; он только и мечтает о нем. Он ужасно огорчал меня, уговаривая не видеться больше с тобой и передать все твои деньги ему, чтобы он мог присвоить их себе. Но он боится меня и еще больше боится твоего возвращения.
– А здоров ли он?
– Он, собственно говоря, не болен, но тает, как свеча, то вспыхивает, то совсем догорает. Временами он почти совершенно теряет рассудок и впадает в детство, временами начинает строить самые смелые планы, как в годы своей молодости. Какое это проклятие, эта любовь к золоту! Подумать только, что этот несчастный старик, стоящий на краю могилы, готов пожертвовать и твоей, и моей жизнью, чтобы овладеть этими гильдерами, которых он все равно не может унести с собой, когда умрет, и которые я все до единого отдала бы с радостью за один твой поцелуй!
– Неужели, Амина, он покушался на что-либо подобное в мое отсутствие?
– Я не смею утверждать положительно, Филипп, и боюсь основываться на догадках и соображениях, которые трудно доказать. Я слежу за ним неустанно и внимательно. Но не будем больше говорить о нем; ты сейчас увидишь его сам. Не ожидай только от него сердечной встречи, а если такая будет, то не верь в ее искренность. Я не хочу говорить ему о твоем возвращении, желая проследить, какое это произведет на него впечатление.
Амина спустилась вниз приготовить завтрак, а Филипп вышел прогуляться около дома. Когда он вернулся, то застал мингера Путса за столом вместе с дочерью.
– Всесильный Аллах! Неужели это вы, мингер Вандердеккен? – воскликнул старик. – Неужели мои глаза не обманывают меня?
– Нисколько, это действительно я вернулся вчера ночью!
– И ты не сказала мне, Амина!
– Я хотела сделать тебе сюрприз, отец!
– Ты меня действительно удивила, – сказал старик. – Когда же вы опять уезжаете, мингер Филипп? Скоро, я полагаю; завтра, может быть?
– Нет, я пробуду здесь несколько месяцев!
– Несколько месяцев – это долгий срок для бездельничанья! Вам следует зарабатывать деньги! Вы человек молодой. Скажите, вы много привезли этот раз?
– Ничего, – сказал Филипп, – я потерпел крушение и едва спас свою жизнь!
– Но вы опять отправитесь в плавание?
– Да, в свое время!
– Да, да, отправляйтесь; мы здесь будем хорошо стеречь ваш дом и ваши деньги; вы не беспокойтесь о них!
– Я, вероятно, избавлю вас от беспокойства стеречь мои деньги, – заметил Филипп, желая поддразнить старика, – так как намерен взять их с собой.
– Взять с собой все деньги? К чему? – встревожился Путс.
– Чтобы приобрести товары и нажить больше денег!
– Но вы опять можете потерпеть крушение, и тогда все деньги погибнут! Нет, нет, отправляйтесь сами, но не берите с собой денег, этого вы не должны делать, нет, нет!
– Когда я уеду отсюда, то заберу с собой все деньги, я так решил, мингер Путс! – возразил Филипп.
Это он сказал потому, что во время разговора у него явилось соображение, что Амине будет гораздо спокойнее, если старик уверится, что Филипп увез с собой деньги.
После этого старик не возобновлял разговора и погрузился в мрачные думы, а спустя некоторое время вышел из комнаты и пошел к себе. По его уходе Филипп сообщил жене, что его побудило сказать старику так о деньгах.
– Это было очень заботливо с твоей стороны по отношению ко мне, но ты не знаешь моего отца; лучше было бы вовсе не говорить об этом! – заботливо проговорила Амина. – Теперь мне придется быть настороже и остерегаться его, как врага.
– Чего нам бояться такого старого, беспомощного человека?! – засмеялся Филипп.
Но Амина думала иначе и была все время настороже.
Весна и лето прошли быстро. Молодые супруги часто беседовали о том, что произошло на море, о встрече с кораблем-призраком, об ужасном крушении и гибели судна, и Амина сознавала, что ее возлюбленному супругу грозит много опасностей и бед, но ни разу не пыталась отговаривать его от исполнения долга; подобно ему, она смотрела вперед с надеждой и верой в милость Божию, твердо убежденная в том, что в свое время судьба его должна свершиться, но утешаясь тем, что это время еще далеко.
Под конец лета Филипп опять побывал в Амстердаме и заручился местом на одном из судов, которые должны были отправиться в Индийский океан с наступлением зимы.
Гибель «Тер-Шиллинга» была всем известна из подробного отчета, представленного Филиппом директорам компании, которые обещали ему тогда же место младшего помощника на одном из своих судов в случае, если бы он снова пожелал отправиться в Ост-Индию.
На этом основании, явившись к директорам Ост-Индской компании и заявив им о своем желании, Филипп тотчас же был назначен на «Батавию», превосходное судно с водоизмещением в 400 тонн. Покончив с этим делом, Филипп поспешил обратно в Тернезе и в присутствии мингера Путса сообщил Амине о результатах своей поездки в Амстердам.
– Так значит, вы опять уходите в плавание? – заметил Путс.
– Да, но надеюсь не ранее, как через два месяца! – сказал Филипп.
– О, – возразил Путс, – через два месяца! – И он принялся бормотать что-то себе под нос.
Амина, конечно, очень горевала о предстоящей разлуке с мужем, но, зная, что того требует его долг, и, кроме того, будучи всегда к этому готова, несла свое горе с покорностью и без глупых жалоб, зная, что разлука эта неизбежна. Но только одно обстоятельство сильно беспокоило и тревожило ее: нрав и поведение ее отца. Амина, хорошо знавшая отца, заметила, что он втайне ненавидел Филиппа, в котором видел помеху его мечте овладеть его гильдерами и домом. Старик прекрасно понимал, что если Филипп умрет, то Амине будет решительно все равно, кому достанутся деньги. Мысль, что Филипп собирался увезти деньги с собой, чуть не довела скупого старика до полного умопомешательства. Амина следила за ним и видела, как он часами ходил взад и вперед, бормоча что-то про себя и почти совершенно не занимаясь своей практикой и своим делом, т. е. изготовлением лекарств для своих больных.
Спустя несколько дней по своем возвращении из Амстердама Филипп, который слегка простудился, пожаловался на нездоровье.
– Вы нездоровы?! – почти радостно воскликнул мингер Путс. – Дайте я посмотрю, что такое… Да, да… ваш пульс нехорош… Амина, твой муж серьезно болен; он должен лечь в постель сейчас же, а я приготовлю ему лекарство. Я ничего не возьму с вас за это, Филипп, ровно ничего.
– Но я чувствую себя вовсе не так плохо, – сказал Филипп, – правда, у меня сильно болит голова, но вот и все.
– Да, да, кроме того, у вас сильный жар: вас лихорадит – а предупреждение болезни лучше лечения! Идите лягте и примите то, что я вам пришлю. Завтра вы будете совершенно здоровы!
Филипп пошел наверх в сопровождении Амины, а мингер Путс отправился в свою комнату, где занялся изготовлением лекарства. Как только Филипп лег, Амина спустилась вниз, где ее встретил отец и сунул ей в руку порошок, который она должна была дать мужу.
«Прости меня, Господи, если я думаю напраслину на отца, – проговорила мысленно Амина, – но у меня явилось подозрение. Филипп болен, я это вижу, и серьезнее, чем он хочет сознаться, и если ему не дать лекарства, ему может сделаться хуже! Но сердце чует что-то недоброе… хотя не может быть, чтобы он был настолько подл».
Амина развернула порошок и внимательно посмотрела на него: то было очень небольшое количество темно-коричневого порошка, который, по указанию Путса, следовало дать больному в бокале теплого, нагретого вина. Мингер Путс предложил даже сам нагреть вино, насколько нужно, и когда он вернулся из кухни с вином, то его приход рассеял подозрения молодой женщины.
– Вот вино, дитя мое, заставь его выпить полный бокал, предварительно всыпав в него порошок, и затем укрой его хорошенько: будет сильная испарина, и ее нельзя застудить. Сиди подле него и не позволяй ему раскрываться, укрой его одеялами с головой – и назавтра он будет здоров. Спокойной ночи, дитя мое! – ласково добавил он, уходя.
Оставшись одна, Амина всыпала порошок в один из серебряных бокалов и принялась растворять его в вине. Ласковый тон и сочувственный, озабоченный вид отца на время убаюкали ее подозрения. Как врач, он всегда был чрезвычайно осмотрителен и внимателен к своим больным. Растворяя порошок, Амина посмотрела и увидела, что от порошка не получается ни малейшего осадка и вино остается таким же чистым и светлым, как раньше. Это показалось ей неестественным, и в ней снова проснулись подозрения.
– Мне это не нравится! – пробормотала она. – Я боюсь отца! Помоги мне, Господи, я положительно не знаю, что мне делать. Нет, я не дам Филиппу этого порошка: быть может, теплое вино само по себе вызовет испарину.