Только когда уже совсем рассвело, Филипп очнулся и раскрыл глаза. Он увидел подле себя склонившегося над ним Кранца; в первую минуту он не мог дать себе ясного отчета в том, что случилось, но затем вдруг разом вспомнил все и, закрыв лицо руками, глухо зарыдал.
– Мужайтесь, – говорил Кранц, – мы, вероятно, сегодня еще пристанем к берегу и тогда сейчас же отправимся разыскивать ее.
«Так вот она, эта ужасная разлука, которую прочил нам негодяй Шрифтен, и страшная мучительная смерть, которую предвещал он Амине!» – подумал Филипп.
Кранц утешал его, как мог, но видя, что это мало помогает, стал говорить о мщении, и это заставило Филиппа поднять голову.
– Да, Кранц, мщение! Мщение этим негодяям-предателям! На скольких из них мы можем положиться?
– Да добрая половина из них, можно сказать, принимала лишь пассивное участие в этом бунте! – отвечал верный помощник. – Все совершилось так неожиданно, что многие сами были удивлены.
К плоту пристроили руль и на этот раз подошли к земле ближе, чем когда-либо. Люди были чрезвычайно хорошо настроены; каждый из них сидел на своем мешке с червонцами и серебром и мечтал о близости спасения.
От Кранца Филипп узнал, что главными зачинщиками являлись солдаты и худшие из матросов; все же лучшие люди оставались безучастными в этом деле.
– А теперь я полагаю, что надежда пристать к берегу примирила и их с предательством и изменой товарищей, – прибавил Кранц.
– Да, вероятно, – сказал Филипп с горькой усмешкой, – но я знаю, что возбудит их друг против друга.
Филипп стал говорить с матросами; он указал им на предательство остальных и на то, что на таких людей ни в чем нельзя положиться, так как они всегда пожертвуют товарищами своей корысти и, зная, что у них есть деньги, не постесняются уничтожить и их, чтобы присвоить себе их долю, будь то на плоту или на берегу; что из-за них лучшим людям нельзя ночью сомкнуть глаз из опасения, что те не перережут им горло во время сна или столкнут в море, как камни. Потому было бы разумнее теперь же избавиться от них. Это облегчило бы им спасение, и они могли бы разделить между собою деньги тех негодяев. Кроме того, Филипп сообщил матросам, что намеревался, как только они высадятся на берег, обратиться к законным властям, чтобы те принудили всех, забравших деньги и слитки, принадлежавшие Ост-Индской компании, возвратить их полностью компании. Но если они согласятся помочь ему и встанут на его сторону, то он отдаст им все эти деньги и ничего не заявит властям.
Чего только не сделает с людьми корысть? И эти лучшие люди, которые, в сущности, были немногим лучше тех, сразу согласились на предложение Филиппа. Решено было, если они не пристанут к берегу, напасть на остальных в эту же ночь и столкнуть их с плота в море.
Однако продолжительное совещание товарищей с Филиппом возбудило подозрение остальных, и они тоже стали держать совет между собой и не выпускали из рук своего оружия. Когда ветер стих, до берега оставалось не более двух миль, но опять их стало уносить в море. Филипп поминутно нащупывал свой тесак в ожидании момента мщения.
Ночь была прекрасная, море спокойно и в воздухе ни малейшего дуновения ветерка. Люди делали вид, что спали, но и те, и другие подстерегали друг друга. Филипп должен был подать сигнал, который состоял в том, чтобы разом спустить парус так, чтобы он упал на противников и они запутались бы в нем. По приказанию Филиппа Шрифтен взялся за руль, а Кранц оставался подле него. Парус и рея с шумом упали на спящих, и с этого момента началась страшная забава. Каждый молча вскочил и пустил в ход свое оружие; слышны были голоса Филиппа и Кранца. Филипп не покладая рук тоже работал тесаком: жажда мщения в нем была ненасытна. Парус упал и накрыл многих и тем облегчил работу сторонников Филиппа. Многие падали на месте, другие защищались, падали за борт и исчезали в морской глубине. В несколько минут страшное дело взаимной резни было сделано. А Шрифтен стоял у руля, и время от времени раздавался его демонический хохот: «Хи! Хи! Хи! Хи!»
Схватка окончилась, и Филипп стоял, прислонясь к мачте, стараясь вздохнуть полной грудью. Теперь, когда чувство мести в нем было удовлетворено, он закрыл лицо руками и горько плакал, тогда как сторонники его делили между собой достояние убитых товарищей.
Теперь оставалось на плоту всего только тринадцать человек кроме Филиппа, Кранца и Шрифтена. С рассветом снова подул свежий ветер, и они рассчитывали часа через два пристать к берегу. Но верхушка мачты обломилась вследствие сильного ветра, парус упал, и пока они возились над мачтой и парусом, ветер стал спадать, и они снова остались на расстоянии всего только одной мили от берега.
Филипп вообще очень редко и мало разговаривал с Шрифтеном, но со времени разлуки с Аминой в душе лоцмана вновь проснулось его недоброжелательство по отношению к Филиппу. Его постоянный едкий сарказм, его поминутный дьявольский смех и злобные взгляды, которыми он провожал всюду Филиппа, несомненно свидетельствовали об этом. Впрочем, Филиппу это было безразлично: его слишком угнетало его горе, чтобы он мог интересоваться чем-либо другим.
Измученный и изнуренный Филипп после всех пережитых им в эти последние сутки волнений заснул наконец подле Кранца, остававшегося около него безотлучно; Шрифтен стоял у руля. Филипп спал крепко и видел во сне Амину. Вдруг он почувствовал, как будто Шрифтен снимает с его шеи цепочку, к которой была прикреплена реликвия; вздрогнув, он проснулся и схватил за руку Шрифтена, настоящего Шрифтена, который действительно держал в руке его святыню и тянул за цепочку.
Завязалась короткая борьба. Не помня себя от бешенства, Филипп подмял под себя лоцмана и придавил его грудь коленом, а затем, когда тот как будто потерял сознание, схватил его поперек корпуса и со всего размаха швырнул его в воду.
– Человек или дьявол, спасайся теперь, если можешь! – воскликнул Филипп.
Борьба разбудила Кранца и остальных, но никто не успел помешать Филиппу расправиться со Шрифтеном. Кранцу он сообщил в двух словах, что произошло, а остальные, видя, что на их сокровища никто не покушается, только перевернулись на другой бок и продолжали дремать. Филипп смотрел, не появится ли где-нибудь на поверхности воды тело Шрифтена, но его нигде не было видно, и Филипп остался этим очень доволен.
Глава XXV
Как описать весь ужас того, что испытала Амина, увидев, что она разлучена с мужем! Не отводя глаз, она следила за уплывавшей частью плота, пока ночь и мрак не поглотили всего; в порыве безумного отчаяния она лишилась чувств. Солнце пекло нещадно, причиняя ей острую боль, когда она, наконец, очнулась и раскрыла глаза.
– О, Филипп, Филипп! – воскликнула она. – Так это правда! Так это не страшный сон!..
Ее страшно мучила жажда; она схватила одну из бутылок и сделала несколько глотков, после чего сразу почувствовала облегчение. Но кругом не было никого и ничего, кроме неба и моря. Самые ужасные мысли приходили ей в голову: то она спрашивала себя, зачем ей поддерживать свою жизнь, если она разлучена навек с Филиппом; то опять рождалась надежда: «А может быть, я могу еще свидеться с ним?» – и тогда она готова была вытерпеть все, вынести все терзания и муки ради одной этой надежды.
Прошел длинный, томительный день; наступила ночь. На небе собрались тучи и засверкала молния; мало-помалу гроза все усиливалась, и Амина радовалась в душе, что если ей грозит неминуемая смерть, то смерть от молнии казалась самой желанной, самой прекрасной. Приветствуя такую смерть, Амина отошла к средине плота и опустилась на свое ложе, устроенное для ее удобства Филиппом, и незаметно для себя заснула.
Гроза разразилась страшнейшим ливнем, и поутру Амина проснулась промокшая и продрогшая до костей. Но яркое солнце живо обсушило ее и вместе с тем так сильно напекло ей голову, что мысли ее стали путаться, затем у нее открылся бред, и она увидела себя на зеленеющем берегу и Филиппа, спешившего к ней. Она протягивала к нему руки, звала его, хотела подняться и бежать навстречу, но ноги не слушались ее, и, приподнявшись, она снова упала на свои подушки и лишилась чувств.
Глава XXVI
Теперь мы возвратимся к Филиппу и его странной судьбе. Спустя несколько часов после того, как он кинул в море Шрифтена, их плот пристал, наконец, к берегу. Берег этот представлял собою пологую песчаную отмель, усеянную самыми разнообразными ярко-цветными ракушками. Как и все остальные острова этой группы, остров был покрыт густым лесом кокосовых пальм. Тени и прохлады, пищи и питья здесь было вдоволь, но Филипп не думал ни о чем, кроме своей утраты, а команда – ни о чем, кроме своих сокровищ. Кранц почти насильно отвел Филиппа в тень и предложил ему отдохнуть, но едва он отошел от него, как Филипп вскочил и побежал к той части берега, откуда он полагал, что можно будет увидеть плот, где осталась Амина. Но этот плот был теперь далеко, далеко!
– Пропала, пропала навсегда! – в отчаянии воскликнул он.
– Вовсе нет, Филипп, – возразил Кранц. – Провидение, спасшее нас, спасет и ее, я уверен в том. Невозможно, чтобы она погибла среди этого архипелага цветущих островов, из которых многие населены; как женщина, она, вероятно, не встретит недоброжелательства ни в ком!
– Пусть так, Кранц, но мы должны построить плот и отправиться разыскивать ее, нам нельзя оставаться здесь! Я буду искать ее по всему свету.
– И я последую за вами всюду, Филипп! – сказал Кранц. – Но прежде всего надо позаботиться о настоящем; вернемся на наш плот, возьмем с него те припасы, в которых мы теперь так нуждаемся, и затем, отдохнув, обсудим этот вопрос.
Они возвратились к тому месту, где на песке был оставлен плот. Матросы покинули его и теперь расположились на берегу под сенью пальм, поодиночке, каждый над своим мешком с золотом и слитками. Все, что находилось на плоту, так и осталось на нем: ничего не было перенесено на берег. Кранц крикнул людей и приказал им приступить к разгрузке плота, но ни один не двинулся с места. Они боялись отойти от своих денег, чтобы кто другой не взял их себе, и теперь, когда жизни их были в сравнительной безопасности, еще более дрожали над своим богатством.