– Но неужели она могла быть так коварна, так вероломна! С другой стороны, самое желание его заручиться этим документом подтверждает его слова!
– Что же из того? Я охотно верю, что он сказал правду; но мы не знаем, что вынудило вашу жену дать ему подобное обещание; быть может, это было единственное средство вырваться отсюда и сберечь себя для вас!
– Да, это весьма возможно! Вы правы, Кранц, а я виноват перед нею, что мог усомниться хоть одну минуту! – проговорил Филипп и, повернувшись на другой бок, заснул.
В продолжение трех недель они оставались в форте, сходясь все ближе и ближе с комендантом, который особенно любил беседовать с Кранцом, когда Филиппа не было, и постоянно сводил разговор на Амину, входя в мельчайшие подробности своих воспоминаний о ней.
Между тем время шло, а судна все еще не было в виду.
– Когда же я наконец вновь увижу ее?! – воскликнул как-то Филипп.
– Кого это ее? – вдруг спросил комендант, неожиданно очутившийся подле него.
Филипп обернулся и пробормотал что-то невнятное.
– Мы говорили с ним сейчас о его сестре, – сказал нимало не смутившийся Кранц, беря коменданта под руку и отводя его в сторону. – Не заговаривайте с ним об этом: эта тема для него очень болезненная; это одна из причин его женоненавистничества. Сестра его была замужем за его близким другом и в один прекрасный день бежала от мужа. Это была единственная сестра! Этот позор свел в могилу его мать и сделал его глубоко несчастным. Прошу, не обращайте на него внимания и не говорите об этом!
– Нет, конечно! Теперь я не удивляюсь, что он так мрачен и несообщителен. Честь семьи это не шуточное дело… Бедный молодой человек… Вы не знаете, он из хорошей семьи?
– Из одной из лучших фамилий у себя на родине, – сказал Кранц, – и весьма состоятельный человек, но в силу постигших его несчастий он решил тайно покинуть Голландию и отправиться в эти дальние страны в надежде размыкать свое горе.
– Вы говорите, что он принадлежит к одной из лучших фамилий! В таком случае Жакоб Вантрит не настоящее его имя?
– Ну, конечно! Но я не смею назвать вам его настоящего имени: это не моя тайна!
– Ну, конечно, я вполне понимаю, хотя человеку, на которого можно вполне положиться, почему же и не сказать. Но я сейчас и не спрашиваю вас об этом. Так вы говорите, что он дворянин?
– Да, без сомнения, и состоит в родстве с благороднейшими испанскими фамилиями!
– В самом деле? Если так, то он должен знать многих из португальской знати также, ведь они все более или менее перероднились между собой! – заметил комендант.
– Ну, конечно!
– Признаюсь, мне изрядно наскучило мое пребывание здесь; мне, вероятно, придется пробыть здесь, на этом посту, еще года два, а затем нужно будет вернуться к моему полку в Гоа. А домой мне можно будет вернуться только в том случае, если я откажусь от дальнейшей службы, да и то еще дождавшись, когда мне найдут заместителя!
После этого разговора отношение коменданта к Филиппу заметно изменилось: комендант, надеясь, что сумеет извлечь для себя пользу из связей Филиппа, положительно ухаживал за ним.
Прошло несколько дней, все трое сидели за столом и обедали, когда к коменданту явился капрал и доложил, что прибыл голландец-матрос и просит узнать, примут ли его в форт или нет.
При этом и Кранц и Филипп побледнели: у обоих у них явилось предчувствие чего-то недоброго. Комендант приказал привести пришельца, и минуту спустя в комнату вошел наш старый знакомец, одноглазый Шрифтен. Увидев Кранца и Филиппа сидящих за столом, он тотчас же радостно воскликнул:
– Ах, капитан Вандердеккен! Ах, милейший наш мингер Кранц! Как я счастлив встретиться с вами вновь!
– Капитан Вандердеккен! – заревел комендант, покраснев до корней волос и вскакивая из-за стола.
– Ну, да, это – мой капитан, мингер Филипп Вандердеккен, а это – наш старший помощник, мингер Кранц, мы вместе потерпели крушение… Хи! Хи!..
– Вандердеккен!.. О, черт побери!.. Муж! Может ли это быть?! – выкрикивал, задыхаясь, маленький комендант. – Так значит, меня обманули? Надо мной надсмеялись! Благороднейший синьор, благодарю вас! Но теперь моя очередь посмеяться! Эй, кто там! Капрал! Взять их!
Филипп не протестовал ни словом, ни движением, а Кранц, уходя, заметил:
– Когда вы несколько успокоитесь, синьор, то сами убедитесь, что ваш гнев неоснователен!
– Неоснователен! Как же! Вы меня провели, да, но и сами попали в свою ловушку. Документ у меня в руках, и я не премину воспользоваться им. Вы умерли, капитан, помните это; вы сами собственноручно подтвердили мне это, и жена ваша будет рада узнать об этом!
– Она обманула вас только для того, чтобы вырваться от вас, чтобы уйти из вашей власти!
– Продолжайте! Продолжайте! Вы мне за все заплатите!.. Капрал, отвести этих двух людей в башню, в подземелье! Поставить часового у дверей, никуда не выпускать впредь до дальнейших распоряжений… Уведите их!
Солдаты увели Филиппа и Кранца, удивленные этой внезапной переменой отношений их начальника к этим синьорам.
Шрифтен последовал за ними, и, когда они подходили к лестнице, ведущей в их тюрьму, Кранц в приступе дикого бешенства вырвался от солдат и дал Шрифтену такого пинка, что тот отлетел на несколько сажен вперед и растянулся во всю длину на мостовой.
– Вот это здорово! Хи! Хи! – крикнул Шрифтен, с трудом подымаясь на ноги и с усмешкой глядя на Кранца.
Прежде чем за Кранцем и Филиппом закрылась тяжелая дверь подземелья, глаза их встретились с глазами солдата Педро, и в них они прочли, что этот человек сделает для них все, чтобы выручить их из беды. И это был для них луч надежды в мрачной подземной тюрьме.
Глава XXXIII
– Итак, все наши надежды погибли! – воскликнул Филипп. – Что теперь может помочь нам уйти из цепких лап этого тщедушного тирана?
– Может неожиданно представиться случай, когда его меньше всего предвидишь, – сказал Кранц, – будем надеяться на лучшее. Прежде всего надо немного пообождать и дать гневу коменданта время немного улечься. Он, несомненно, любит деньги, а нам известно, где скрыты все сокровища команды; полагаю, что его можно будет соблазнить этими богатствами настолько, что он взамен их согласится даровать нам свободу!
– Это не невозможно! Но что вы скажете, Кранц, про этого негодяя Шрифтена? Он положительно преследует меня всю жизнь и действует как будто по чьему-то наущению.
– Он как будто является воплощением вашего рока, но сейчас я думаю не о нем, а о том, не намеревается ли наш комендант оставить нас здесь без пищи и питья.
– Это бы не удивило меня: я убежден, что он не прочь извести меня, и если он не может убить, то, во всяком случае, может измучить меня и замучить даже до смерти!
Между тем комендант, как только пришел в себя от овладевшего им в первую минуту бешенства, потребовал к себе Шрифтена, чтобы подвергнуть его подробному допросу, но того нигде не могли найти. Часовые у ворот утверждали, что он не выходил и даже близко не подходил к воротам; в форте его тоже нигде не было. Обыскали все жилые и нежилые помещения, но все безуспешно.
– Неужели его заперли вместе с теми двумя? – подумал комендант. – Быть не может! Пойду посмотрю!
Спустившись и приотворив дверь подземелья, он заглянул в нее и хотел было удалиться, не сказав ни слова, но Кранц обратился к нему со словами:
– Нечего сказать, синьор, милое обхождение с людьми, с которыми в столько времени вели дружбу и делили время! Бросать людей в подземелье потому только, что какой-то неизвестно откуда взявшийся субъект объявил вам, что мы не те, за кого себя выдаем. Быть может, вы не откажетесь прислать нам сюда немного воды – нас мучает жажда.
Комендант, смущенный странным исчезновением голландского матроса, положительно был выбит из позиции и не знал, как себя держать. На последние слова Кранца он ответил довольно мягко и вежливо:
– Я сейчас распоряжусь, чтобы вам принесли воды, синьор! – И, поспешно заперев дверь, удалился.
– Странно, – заметил Филипп, – он теперь как будто в более миролюбивом настроении!
Спустя несколько минут явился Педро и принес кувшин воды.
– Он исчез, точно по мановению волшебного жезла, его ищут повсюду и нигде не могут найти!
– Кого? Этого старого одноглазого матроса?
– Да, того самого, которому вы отпустили такой здоровый пинок, что он отлетел на тот конец двора. Наши думают, что это был вовсе не человек, а оборотень. Часовые говорят, что он даже и не подходил к воротам. Каким же образом он мог уйти отсюда, положительно непостижимо, и, как я заметил, это обстоятельство чрезвычайно смущает нашего коменданта!
– Вам поручено присматривать за нами, Педро?
– Не знаю, но думаю, что эту обязанность возложат на меня.
– Так вот, Педро, скажите коменданту при случае, что, когда он пожелает меня выслушать, я имею сообщить ему нечто важное!
Педро ушел.
– Ну, вот, Филипп, – продолжал Кранц, обращаясь к своему другу, – я могу теперь напугать этого маленького коменданта и заставить его выпустить нас на свободу при условии, что вы согласитесь сказать, что вы – не муж вашей Амины.
– Этого я не могу сказать, Кранц, отречься от своей жены я не в состоянии, будь, что будет!
– Я это предвидел… но если вы не согласны с тем, что я предлагаю, то, право, не знаю, что могу сделать… ну, все равно, попытаюсь сделать, что можно… дайте мне подумать…
Кранц принялся ходить взад и вперед, раздумывая и соображая; но не прошло и четверти часа, как дверь их камеры отворилась и вошел комендант.
– Вы имели сообщить мне что-то! Я слушаю! – сказал он.
– Прежде всего я попросил бы вас привести сюда этого одноглазого негодяя для очной ставки!
– Я не вижу в этом никакой надобности, – возразил португалец. – Говорите, что вы имели мне сказать!
– Ну, так знаете ли, с кем вы имеете дело в лице этого одноглазого урода?
– С голландским матросом, я думаю!