– Ты говоришь «несчастная женщина»! – сказала Амина. – А я скажу «несчастный старик»! Страдания и муки Амины скоро окончатся, а ты еще долго будешь терпеть все муки ада! Несчастный был тот день, когда мой Филипп спас тебя от смерти; несчастная была та мысль и то чувство, которые подсказали ему оказать тебе поддержку и гостеприимство в нашем доме! Несчастной была та минута, когда я впервые увидела тебя! Пусть твоя совесть судит тебя! И я говорю вам, что не променяю эту ужасную смерть на те муки, какие испытаете вы в этой жизни и в будущей. Оставьте меня! Я умираю в вере своих отцов и отвергаю веру, которая допускает деяния, подобные этим!
– Амина Вандердеккен! – воскликнул обезумевший от горя старик, упав перед ней на колени и ломая в отчаянии руки.
– Оставьте меня, патер Матиас!
– Ведь остается еще всего одна минута. Именем Господа прошу!.. Воззови к Нему, к его неизреченной милости…
– Оставьте меня, я вам сказала: эта последняя минута по праву принадлежит мне!
Несчастный старик отвернулся, и горькие слезы продолжали бежать по его бледным впалым щекам; он был действительно глубоко несчастен.
Старший палач стал теперь опрашивать духовников, в мире ли с Богом умирает осужденный, и если духовник давал утвердительный ответ, то вокруг шеи осужденного и столба, к которому он был привязан цепями, палач пропускал веревку, и несчастный был придушен прежде, чем пламя успевало коснуться его. На этот раз все осужденные получили это снисхождение, кроме Амины.
Когда главный палач обратился с обычным вопросом к патеру Матиасу, тот ничего не ответил, только покачал головой.
Палач отвернулся. Минуту спустя патер Матиас разыскал его и, незаметно дернув за рукав, прошептал, запинаясь, дрожащим от слез голосом:
– Не дайте ей мучиться долго!
Палач утвердительно кивнул головой и отошел в сторону.
Великий инквизитор подал знак, и костры зажгли все одновременно. По просьбе старого патера палач Амины подкинул несколько охапок мокрой соломы на ее костер; от соломы пошел густой удушливый дым, в котором она одурманилась и задохлась прежде, чем пламя успело коснуться ее.
– Мать моя! Мать моя! Иду к тебе! – воскликнула Амина, и это были ее последние слова.
Вскоре пламя высоко взвилось над кострами; ветер с реки раздувал его все сильней и сильней, но затем пламя стало ослабевать, и, наконец, от костров остались лишь груды горящих углей и остатки человеческих скелетов, прикованных цепями, – это было все, что осталось от сильной духом и прекрасной телом Амины.
Глава XLI
Прошло много лет с того времени, как Амина умерла такой ужасной смертью. А Филипп, где он был все эти годы? Что делал? Он был помешанным, одно время буйным и неукротимым, а затем тихим, унылым и безобидным; временами к нему как будто возвращался рассудок, как иногда в туманный и дождливый день проглядывает солнце, но затем снова воцаряется мрак.
Долгие годы безотлучно находился при нем человек, ухаживавший за ним, как любящая мать, и жил только одной надеждой, что к больному снова вернется рассудок. Он ждал этого с тревогой и надеждой, проводя свои дни в горе и раскаянии, и наконец умер, не дождавшись того, о чем так страстно и так неустанно молил Бога. Этот человек был патер Матиас.
Домик в Тернозе давно пришел в запустение и упадок; законные наследники получили все, что осталось после Филиппа и его жены, возвращения которых ждали долго, но так и не дождались.
За это время Филипп постарел, поседел; его некогда мощная и стройная фигура сгорбилась; он казался гораздо старше своих лет и хотя был теперь в здравом уме, но силы его ушли безвозвратно. Он устал жить и только помышляет, как бы исполнить то, что ему предназначено, и затем распроститься с жизнью.
Священная реликвия по-прежнему хранилась у него на груди, никто не посмел отнять ее у него. Теперь его отпустили из дома умалишенных, так как врачи признали его совершенно излечившимся и снабдили его средствами, чтобы он возвратился на родину. Но теперь у Филиппа не было больше родины, не было родного дома: со смертью Амины весь Божий мир для него опустел.
Судно, на которое в качестве пассажира был принят Филипп, возвращалось из Гоа в Лиссабон. Это был бриг, носивший имя «Nostra Senora da Monte». Капитан брига, старый португалец, был страшно суеверен и столь же пристрастен к араку, что среди людей его нации встречается весьма редко. В тот момент, когда судно покидало Гоа и Филипп, стоя на палубе, смотрел на шпиц и купол собора, где он в последний раз видел Амину, он вдруг почувствовал, что кто-то тронул его за локоть; обернувшись, он увидел Шрифтена.
– Опять на одном судне встретились! Хи! Хи! – проговорил знакомый голос лоцмана.
За это время Шрифтен ни на йоту не изменился, словно годы не имели значения для него.
Только в первый момент Филипп невольно отшатнулся при виде этого человека, но тотчас же овладел собой и заговорил совершенно ласково и спокойно:
– Какими судьбами вы здесь, Шрифтен? Я думаю, что ваше появление предвещает мне осуществление моего завета, не так ли?
– Может быть! – отозвался лоцман. – Мы оба уже устали.
Филипп ничего не ответил.
– Много судов потерпело крушение, много людей погибло, Филипп Вандердеккен, из-за встреч с вашим отцом за то время, что вы провели здесь в заключении! – продолжал Шрифтен.
– Дай Бог, чтобы наша последующая встреча с ними была более счастливой и была последней! – сказал Филипп.
– Нет, нет! – торопливо возразил лоцман. – Пусть он лучше несет до конца свое заклятие и плавает до дня Страшного суда!
– Низкий вы человек! – негодующим тоном воскликнул Филипп. – Мне говорит предчувствие, что ваше злостное желание не осуществится! Оставьте меня, жестокий, немилосердный человек! Не то я докажу вам, что хотя волосы мои поседели и спина сгорбилась, рука моя все еще достаточно сильна!
Не сказав ни слова, Шрифтен повернулся и пошел, но он вспомнил о своей попытке в пору первого плавания с Филиппом возмутить против него экипаж заявлением, что Филипп причастен к «Летучему Голландцу» и что его присутствие на судне может стать причиной его гибели. Эти сообщения не остались без последствий. Филипп стал замечать, что его сторонятся, чуждаются, и, чтобы уравновесить свои шансы в борьбе с Шрифтеном, он стал утверждать, что этот человек – исчадие ада, что он неведомо как появляется и исчезает, и так как наружность лоцмана не говорила в его пользу, тогда как наружность Филиппа была в высшей степени располагающая, то мнения команды и всего экипажа разделились: одни были против Филиппа, другие – против Шрифтена. Капитан и некоторые высшие чины с одинаковым недоброжелательством смотрели и на того, и на другого и с нетерпением выжидали момента, когда можно будет отделаться от обоих.
Погода все время была благоприятная, и все мечтали уже о благополучном конце плавания. Вдруг, когда судно находилось у берегов Южной Африки, недалеко от Лагулла, все небо потемнело и кругом воцарился какой-то неестественный мрак.
В кают-компании этот постепенно усиливающийся мрак был прежде всех замечен Филиппом, который тотчас же поспешил на палубу. За ним последовали капитан и большинство пассажиров.
– Матерь Божия, помоги нам и заступи нас! – воскликнул капитан. – Что бы это такое было?
– Смотрите! Смотрите! Вон там! – послышались тревожные голоса матросов.
Все кинулись к шкафутам, чтобы увидеть, на что указывали люди. Филипп, Шрифтен и капитан случайно очутились друг подле друга. Не более чем в двух кабельтовах расстояния от «Nostra Senora da Monte», на траверсе у нее, виднелись из воды верхняя часть грот-мачты и марсель какого-то, по-видимому, затонувшего в этом месте судна, но мачты и реи этого судна постепенно как бы вырастали из воды со всеми парусами и вантами; наконец, показался над поверхностью и самый корпус судна, вплоть до его ватерлинии.
– Пресвятая Богородица! – воскликнул капитан. – Я не раз видел, как судно шло ко дну, но никогда не видел и не слыхал, чтобы оно выплывало со дна! Даю обет поставить тысячу свечей, по десять унцев каждая, перед изображением Пресвятой Богоматери, если она спасет нас от беды!
– Корабль-призрак! «Летучий Голландец»! – крикнул Шрифтен. – Я вам говорил, Филипп Вандердеккен, вот ваш отец… Хе! Хе!
Но Филипп не слушал его; глаза его были прикованы к кораблю-призраку; он видел, как с него спускали шлюпку. «Может быть, мне теперь будет дано свидеться с отцом и выполнить мою миссию!» – подумал он и, заложив руку за борт сюртука, взялся за священную реликвию.
Мрак все сгущался, так что очертания призрачного судна теперь едва можно было отличить. Матросы и пассажиры «Nostra Senora da Monte» кинулись на колени и, закрывая лицо руками, призывали на помощь своих святых. Капитан сбежал вниз в свою каюту за свечой, которую он хотел затеплить перед киотом святого Антония.
Минуту спустя послышался плеск весел под бортом, и голос крикнул:
– Эй, ребята, киньте нам причал с носа!
Ни одна душа не отозвалась; никто не тронулся с места. Только Шрифтен нагнулся к капитану и шепнул ему:
– Если они будут просить взять письма, то не следует принимать никаких писем, ведь ни одно судно, согласившееся взять от них письма, не вернулось обратно.
Но вот на палубу взошел человек и, обращаясь к стоявшим поблизости, укоризненно, но добродушно сказал:
– Вы могли бы кинуть мне канат, друзья мои! Ну, да я взобрался и так… где капитан?
– Здесь! – отозвался капитан, дрожа всем телом.
Человек, говоривший с ним, был загорелый старый моряк в меховой шапке и парусинном халате поверх обычного матросского платья; в руках у него были письма.
– Что вам надо?
– Да, что вам надо? – подхватил Шрифтен.
– Что? Каким образом ты здесь, старый товарищ? А я – то думал, что ты давно провалился к черту!
– Хи, хи!.. – прохихикал Шрифтен, отворачиваясь и отходя в сторону.
– Дело в том, капитан, что нас давно уже преследует дурная погода, и мы желали бы отправить письма на родину; право, мне кажется, что мы вовек не обогнем этого мыса!