Вблизи снова что-то вспыхнуло. Все развернулись и увидели столбик, поднявшийся из серебристой равнины внизу.
– Это же… цветок, – прошептал Терри.
Морщинистое основание стебля прочно укоренилось во льду. От него отходили ветви. Светло-зеленые листья росли вверх, точно шпили, чуть склоняясь к ветвям.
– Не просто растение, – сказал Айбе. – Настоящая параболическая антенна.
Цветок был не меньше пяти метров в высоту и оканчивался изящной чашечкой со стеклянистыми, словно отполированными, сегментами. Растение равномерно поворачивалось под взглядами людей, и по мере вращения фокальной точки скользил и отраженный луч, будто узкий голубоватый прожектор.
Ирма оглянулась через плечо.
– Оно следует за вон той большой голубой звездой, – сказала она.
Растение повернулось, и Айбе проговорил:
– Взгляните на фокальную точку.
В местах сужения блестящих ветвей они становились прозрачными, тугими и вытянутыми. Растение впитывало весь звездный свет в пределах сектора, заметаемого параболой с фокальным параметром около метра.
Клифф осмотрел чашечку цветка в бинокль, отметив довольно сложный бежевый узор кружевных прожилок.
– Это что же, на таком холоде хлоропласты работают? Ничего себе!
– В фокусе не так холодно, – сказала Ирма. – Затем-то оно и концентрирует звездный свет.
Она указала на горизонт, визуально резкий, хотя и удаленный на тысячи километров.
– Целая биосфера в вакууме.
– На одном лишь звездном свете? – усомнился Терри. – Энергии тут маловато.
– Значит, это растение эволюционировало так, чтобы уподобиться антенне, – сказал Айбе. – И живет здесь. Свисает с обратной стороны Чаши.
– И где ж такие звездные цветы развились? – завистливо протянула Ирма. Теперь они видели, как изгибается толстый темный стебель цветка, следуя быстрому вращению Чаши и звезд небосклона. – Отслеживают звездный свет и используют его для питания…
– Эволюция в вакууме? – хмыкнул Айбе.
Клифф отметил, что Кверт не пытается вмешаться в беседу.
– Химия, питаемая… звездным светом?
Айбе скорчил недоверчивую гримасу.
– И как работает?
– Народ принес, – сказал Кверт.
– Откуда? – спросил Терри. – Зачем?
Кверт помолчал, явно столкнувшись с языковой проблемой, его глаза ходили ходуном в глазницах, бессильные выразить нюансы, для которых у людей, наверное, даже слов не было.
– Световая жизнь, так их называем. Тут были уже, когда появились мы. Научились получать… жизнь изо льда… звезду искать.
Ирма протянула:
– А может, они возникли в теплой сердцевине какого-то ледяного астероида? Пробились к поверхности и стали использовать солнечный свет? Центральная звезда системы была далеко. Не исключено, что вообще никакой звезды рядом. Но они выжили. Листья превратились в концентраторы лучистой энергии. А параболические цветки – просто результат эволюции во тьме.
– Долго, – произнес Кверт.
Ирма пожала плечами.
– И, наверное, далеко от звезды. А потом Чаша пролетает мимо и забирает образцы таких растений? Но… зачем?
Клифф глядел на плоскую равнину: мерцающие вспышки повсюду; он оглянулся – восходили новые звезды, и цветы в поисках света поворачивались к ним. Или к одной из них. Медленно изгибаясь на стеблях, фокусирующие антенны цветов обшаривали небо, выбирали самую яркую звезду и концентрировались на ней. Крупные цветки отслеживали одну и ту же, яркую бело-голубую.
Световые вампиры, подумал Клифф.
Он рассудил, что от мостика, где стояли люди и силы, до страны чудес в ледяной глубокой ночи обратной стороны Чаши – не меньше километра, а то и все два. И там была жизнь. Он наблюдал, как лес удивительных форм жизни, всегда настороже, сканирует крутящееся небо, приникая к наружной стороне огромной карусели. Наверное, эта ледяная империя протянулась далеко-далеко. Наверное, она заняла всю внешнюю сторону Чаши, и пока та летит среди звездных полей, здесь слабым пламенем химии, основанной на звездном свете, горит негасимый очаг. Настоящая обширная экосистема скрывается во мраке. «Искательница» пролетела мимо и, как теперь понял Клифф, даже не заметила ее. Они были так захвачены грандиозным зрелищем Чаши, что не успевали разбираться в деталях. Они сочли внешние ребристые структуры элементами механической опорной системы – это казалось вполне логичным. Никто не обратил внимания на ледники или цветы; те попросту потерялись в таком масштабе.
Он приблизил некоторые световые точки и увидел, как согласованно смещаются во мраке целые изумрудные полотнища, следуя за ярчайшей из видимых звезд. Разумеется, отсюда не видна звезда, разгоняющая Чашу: только вечная карусель ночи. В фокусе параболических цветов размещалось что-то вроде полупрозрачных футбольных полей. Отслеживая ближайший параболоид, Клифф поразился бурной активности этой футбольной пленки: потоки пузырящихся жидкостей в прожилках, мерцающие моментальные сполохи.
В отдельные мгновения тут достигались земные уровни тепла и химической активности – питаемые яркими резкими точками, разбросанными по холодному темному небосклону. Цветы, укорененные во льду, свисали с обратной стороны корпуса под влиянием центробежной силы тяжести. Здешнюю эволюцию не стесняло отсутствие атмосферы, как не стесняли жуткий холод и давящая тьма. Всегда и везде: эволюция никогда не спит.
Они двинулись дальше по прозрачной трубе коридора, и Ирма сказала:
– Ты знаешь, мы ведь находили пьезофильные организмы на океанских глубинах с колоссальными давлениями, а также галофильные в рассолах. Эти цветы немногим удивительней.
Айбе заметил:
– Думаю, они покрывают всю наружную поверхность. Возможно, это самая распространенная в Чаше форма жизни.
Терри показал:
– Может, это еще не всё.
Они присмотрелись.
– Смотрите. Как паутина. Вытягивается кверху.
Оно висело как бы на нескольких тугих жилах, выступавших вдали из ледника. Глаза людей уже достаточно привыкли к темноте, чтобы даже в звездном свете различать пять переплетенных мощных стволов. Оно тянулось от Чаши в чернильно-темное небо, и по всей длине его росли цветы, головки которых медленно поворачивались за ярчайшей голубовато-белой точкой света наверху. Оно удлинялось и сужалось, оплетая опорную структуру ветвями и исполинскими полотнищами изумрудных цветов. Эти цветы были крупнее тех, на поверхности. Вершина колоссального дерева имела форму конического шпиля.
– Экология холода, – произнес Терри. – Реверс жизни в постоянном солнечном свете Чаши. Вечная ночь.
Ирма спросила у Кверта:
– Почему Птицам понадобилось все это?
– Мягкая шерсть, острые когти. Тоже звери.
Клиффу ответ показался совершенно загадочным.
– Они что-то из них получают? Но что?
– Свое прошлое.
На изящной морде Кверта возникло напряженное выражение: он искал правильный перевод. В тусклом сиянии звезд на лике чужака проступили морщины, контуры недавней трагедии. Кверт потянулся к своей подруге: стройная самка редко подавала голос, но глаза ее все время двигались, энергично плясали в глазницах. Та прижала Кверта к себе в ответ, и в объятии танец глаз еще ускорился. Наверное, такой обмен сигналами среди силов был наиболее интимен и эффективен – во всяком случае, по сравнению с болтунами-людьми.
.
Клифф привык уже в такие моменты отводить взгляд. Впрочем, у силов моральный кодекс разнился с людским, так что, вероятно, чужаки не стеснялись проявлять эмоциональную близость в присутствии других. Клифф к этому не привык и сомневался, что привыкнет. Кверт меж тем отвернулся от подруги и кивком морды указал на далекие морозные поля параболических цветов.
– Мягкая шерсть Народа.
Кверт с явным усилием выпрямился, повернулся к людям и обвел всех взглядом. Он заговорил медленно, позволяя автопереводчику подобрать оптимальные человеческие эквиваленты:
– Растения всегда здесь. Звезды питают их. Они хранят. Снаружи Чаши всегда холодно. – Кверт сделал широкий жест, глаза забегали, голос упал до шепота. – Священная память.
Ирма уточнила:
– Хранилища данных, ты хочешь сказать?
– История, – сказал Кверт. – Долгая история. Силы хотят ее прочесть. Вы можете нам помочь?
Часть шестаяГлубина
Сей разум-океан дарует всем
Вещам их меру в форме новых тем,
Какие должен превзойти он сам
В пути к иным мирам, иным морям.
19
Усевшись, Мемор заметила, что Позднейшая Захватчица по имени Тананарив внимательно наблюдает за тем, как устраивается на своем месте туша Изыскателя Бемора. Тананарив проявляла типичные для приматов признаки страха – глаза выпучены, губы побелели и крепко сжаты, тело напряжено, словно в готовности бежать.
Ну что ж, у нее были для этого основания: в просторной пещере Тананарив самая маленькая, уступая ростом даже Сервам, и у приматки наверняка взыграли первобытные страхи оказаться раздавленной. Мемор решила ее успокоить и бросила Тананарив блестящий сладкий плод. Та поймала, куснула, оценила вкус. Едва заметно улыбнулась. Но не поблагодарила.
Разум обычно возникает только после того, как более ранние формы жизни исследуют преимущества, даруемые значительным телесным размером, медленностью движений и тупостью. Размер служит таким существам надежной защитой, ослабляет давление естественного отбора, вынуждающее усложнять нейронные сети и их прогностические возможности. Мемор в учебных погружениях узнала кое-что о созданиях, подобных Тананарив. Эти приматы были способны строить модели внешнего мира, постепенно улучшая их, оттачивая надежность предсказаний. Прогнозы помогали искать пропитание, спасаться от хищников, а также, спустя некоторое время, – общаться с особями своего вида. На каком-то этапе внутренние модели, построенные этими существами, приходили к выводу, что за беспокойно бегающими глазами других существ работают аналогичные модели. Так зарождались развитые общества.