Язвительные замечания? Насмешки? Трудно судить. Вопли оборвались, и Клифф ощутил, как у него внутри все напряглось, быстро и болезненно запульсировало. Две группировки чужаков глядели друг на друга, обмениваясь сигналами, которые тоже вроде как были универсальны: настороженно щурились, рычали, шипели и сопели. Пыль вздымалась от шарканья ватаг, напрягались и расслаблялись мышцы лап, рук и туловищ. В недвижимом воздухе поплыли тяжелые запахи, явно источаемые телами противников и, как полагал Клифф, сотворенные эволюцией давным-давно, на планетах, далеких от этой потрясающей сцены. Время словно застыло, придавая невероятную резкость всем чувствам. Оценивающие взгляды, неспокойные глаза.
Но тут каменная башня опять испустила длинные призывные сигналы. Эхом отдалось кинннннееее аууурррагггхххх яяяяаааангггг аррррафффф…
Клиффа бросило в жар, когда чужаки снова зашевелились, стали, сопя, обходить отряд, занимать позиции, топтаться по пыли. От них разило неуемной энергией.
– У нас нет ни единого шанса, не так ли? – спокойно проговорил он в пространство.
– Похоже, что нет, – сухо согласилась Ирма.
Боннннггг ууууррраапенннннуууу фаааааалиииионнннгггг…
Гуманоиды понурили головы, перестав шаркать ногами. Длинные суровые ноты накатили на них, и чужаки медленно отступили. Сели. Спрятали оружие, сложили руки и ноги вместе, потупились.
Протяжные громкие напевы продолжались.
Клифф не понимал, о чем песня, и силы, как ему показалось, тоже. Но гуманоиды явно понимали, и, когда неспешная, неумолимая музыка захлестнула их, весь боевой задор куда-то исчез. Казалось, что печальная неторопливая песня омывает весь комплекс, производивший впечатление невероятно древней постройки.
Клиффа охватили тепло и сонливость.
– Отдохните, – сказал он своим. – Сядьте. Подождем, посмотрим.
Накатывала новая волна звуков: яяяяаааангггг кинннннееее аууурррагггхххх йууууяяяяаааангггг…
У него подкосились колени.
На Кверта инфразвук не оказывал особого воздействия. Чужак проговорил:
– Пускай сидят. Ты – нет.
– А? – Клифф насилу выпрямился. – Почему?
– Медленная песня настигнет. Сопротивляйся.
– Сопротивляться? Я не…
Кверт вытаращился на него – и вновь Клифф не уловил его эмоцию.
– Делай, как он говорит, – сказала Ирма. – Мы все равно не понимаем всего, что тут творится.
Терри с Айбе согласились. Они уже клевали носами, сонные и рассеянные взгляды их блуждали.
Грииии хабббиттааааа лооооххгериииии…
Странные насыщенные паузы, дрейф звуков в теплом воздухе, гудение и эхо. Так дрейфуют трупы по глади морской после кораблекрушения… сонно подумал Клифф и, вздрогнув, очнулся. Странная в своей омерзительности метафора для едва понятного явления. Подсознание ее подсунуло, пока он задремал стоя. Или это некий смысл, уловленный за словами песни?.. Низкий ухающий гул продолжался: бииитхаа аблоргхх квартехор биииланнаааа…
Чтобы снова не отключиться и не осесть на землю, Клифф спросил:
– Это какая-то запись? Музейные скульптуры ее воспроизводят, да? А почему она такая важная?
Кверт глянул на него с выражением, которое, как уже знал Клифф, означало озадаченное изумление.
– Оно живое. Просыпается и говорит.
Клифф поднял голову и посмотрел на исполинский глаз. Око продолжало смотреть на них сверху вниз. Постепенно Кверт, в своей обычной манере непрямого рассказа, поведал человеку историю этого места. Перед Клиффом находилась не скульптура, а живая тварь. Чужая для Чаши, медленная и очень крепкая, привезенная давным-давно с ныне погибшего мира.
– Оно живет здесь. Оно рассказывает. Оно просыпается, когда тут кто-нибудь идет.
Ирма спросила:
– Это что, разумная скала?
– Солнцем питается, – ответил Кверт. – Тот мир очень жаркий. Был.
– Оно неспособно к перемещению, так ведь? – проговорил Айбе. – А как оно сюда попало?
Кверта это явно не очень занимало.
– Чаша мимо пролетала. Исследовали тот жаркий мир. Кахалланцы попросили Чашу забрать к себе кого-нибудь из них. Чтобы говорить за них.
– Носителя культуры? – вскинулся Терри.
Кверт развернулся к ним и сделал жест, который у силов означал сидите и не дергайтесь.
– Оно поет. Кахалланцы решили послать. Их солнце раздувалось. Вскоре их мир расплавился бы.
– Я думал, что кахалланцы… – Терри указал на рассевшихся кругом гуманоидов. – Гуманоиды.
– Они себя называют по этой живой скале. – Кверту такой выбор явно казался вполне естественным.
– Мы пробудили памятник? – спросил Айбе, рассеянно обводя взглядом пейзаж. – Кахалланский камень?
Клифф понял его. В сухом изложении Кверта эта история казалась чем-то обыденным, но в Чаше легко обмануться. Камни и примитивные народы под светоносными небесами: как это похоже на обрывки древней земной истории, как соблазнительно счесть происходившее здесь простой вариацией земной истории. Ничего подобного. Здесь удивительное старательно маскируется под обыденность.
Кверт сделал глазами утвердительный жест.
– Я-мы привели сюда. Известно было, что песня – единственный способ.
Глаза чужака говорили больше, чем слова, но ведь слова – лишь сжатые символьные цепочки. Ими легко обмануть разум. Единственный способ? Уйти от поимки?
Клифф разглядывал суровый каменный лик, возносившийся к небесам на добрую сотню метров.
Одно-единственное создание – из расы, которую Клифф ни за что прежде не вообразил бы себе разумной. Разумная скала. В сухом жарком мире наверняка существовала некая конкуренция.
Среди камней? Он не понимал, как это происходило. Борьба с выветриванием? Чем больше весишь, тем устойчивей к абразивным ветрам и воздушным течениям? Как может камень обрабатывать информацию? Как вообще способна скала обрести разум и стремление вершить свою судьбу?
Это уже выходило за пределы биологии, связывая ее с геологией. И все же эволюция умудрилась такое создать. Клифф вспомнил, какое ошеломляющее впечатление произвела на него Чаша, когда он впервые увидел ее с «Искательницы солнц». Теперь он снова себя так почувствовал.
Ему тяжело было оставаться в вертикальном положении, но Кверт настаивал. Песня продолжала резонировать, силы внимательно слушали. Монотонные гулкие ноты перекатывались в жарком сухом воздухе.
– Каждый раз новые сведения, – пояснил Кверт.
Каменный перезвон продолжался. В течение следующего часа Кверт с перерывами рассказывал кое-что о медленной эволюции кахалланцев. Планеты, конденсируясь на ранних этапах формирования солнечных систем, клокочут и бурлят. Жидкие металлы и распадающиеся радиоактивные материалы изливают энергию в кристаллические решетки. Смутно уловимый, проявляется дальний порядок. Геологические факторы эволюции в целом идентичны биологическим: жизнь зарождается, когда метаболизм оказывается направлен на размножение.
Первые разумные кахалланцы использовали для термодинамического неравновесия разность температур и концентраций металлов между ядром планеты и верхними слоями мантии. В извилистых потоках лавы, двигавшихся с болезненной неспешностью, учились они отслеживать изменчивые тепловые карты. Или, еще лучше, предсказывать. Вариации расположения ионов металлов в кристаллических ромбоидах вносили собственный порядок. Воспоследовали медленные и странные процессы воспроизводства структур. Некоторые оказались удачней прочих и закрепились. Когда в изменчивые кристаллические решетки была уловлена достаточная для базового интеллекта порция данных, молот эволюции обрел наковальню. Подобно битовым сущностям, закодированным в кремниевых кристаллах на чипах человеческих компьютеров, возникли и развились новые разумы, не нуждаясь в биологической основе.
Чем крупнее такое существо, тем эффективнее оно собирает энергию, так что кахалланцы претерпевали родовые муки миллионами лет, не прекращая увеличиваться в размерах. Они научились общению посредством звуковых волн, через слои планетной коры. Общественная эволюция взнуздала геологическую, как и биологическую.
Время текло. Времени было достаточно.
Ядро планеты начинало остывать, и кахалланцы мигрировали к поверхности, обнаружив, что их мир по медленной спирали приближается к своей звезде, а бесплодный каменистый лик его растрескивается от перепадов температур, дарующих кахалланцам новый источник питания. Геологическая энергия, как и биологическая, проявляется во множестве форм, она диффузна и вездесуща. Повелевают ею градиенты, а не логика. Однако сама она порождает структурные мотивы и возможности выбора.
Шли века. Постепенно древние кахалланцы выдавили себя наружу, на равнины великого жара, под мерцающее оранжевое небо, почти слившееся с внешней оболочкой звезды. Биологических форм жизни тут не возникло, так что кахалланцы беспрепятственно колонизировали угольно-черные поля среди рек пылающей лавы. Величественные саги о завоеваниях и поражениях были сложены и рассказаны там. Песни, достойные бессмертия, разносились над пузырящимися землями и опаленными солнцем памятниками.
Однако, по мере сближения раздираемой приливными силами планеты с ее светилом, цивилизации этого мира стали угасать, и вскоре кахалланцы постигли, в какой ловушке оказались.
Представляя собой тяжелые медленные силикатные оползни, они не могли оперативно покинуть поверхность планеты. Звезда хлестала мир кахалланцев яростными бурями элементарных частиц и плевалась плазмой. Они все же начали отступление. Слишком поздно. Кремниевые разумы понимали, сколь грубая сила ждет их впереди. Вскорости приливное воздействие так усилится, что их мир разорвет на куски.
Общество кахалланцев, медлительное и лишенное изобретательности, стало распадаться. Культура эпохи упадка зиждилась, как и прежде, на песнях: пробиваясь меж геологических слоев, достигали слушателей эти печальные оперы о могучей любви и неминуемой гибели. Как и все формы жизни в более или менее долгой перспективе, кремниевые разумы не теряли стремления познать себя и, по возможности, всю Вселенную.