- Как он там… Ермак? - мрачно спросил дядя Вася.
С момента ареста Ермака я его ни разу не видел, но, видимо, надо было сказать, что видел. Дальше я лгал вдохновенно. Когда я вспоминаю эту сцену… Психологически в ней было все наоборот: вор и подонок был предельно искренен и правдив, а Санди Дружников, отличавшийся правдивостью, лгал, как последний сукин сын. Даже сейчас краснею, когда вспоминаю этот странный день.
- Ермак меня просил сходить… - соврал я, нащупывая ход к его сердцу.- Вы болеете? Там Ермаку причиталось немного денег, завод выплатил его сестре. Ермак просил снести вам виноград и папирос.
Дядю Васю словно дернули за веревочку. Он даже покачнулся, сидя на кровати. Лицо его исказилось безобразной гримасой.
- Как там Ермак? - хрипло спросил он и весь сжался, словно его прибили.
- Плохо Ермакове дело, - сказал я. - Сами понимаете - отпечатки пальцев…
- Вышли отпечатки?
- Вышли, дядя Вася… Гришкины и Ермаковы.
- Жорка, сволочь, колдовал над этой бутылкой и графином. Кроме них, никто до нее не касался. Потом… Они не хотели пить… Я попросил Ермака налить мне, просушить глотку. А потом Гришка себе налил.
- Вы знали для чего? - тихо спросил я, невольно отведя глаза.
- Знал.
- Как же вы? Ермак так хорошо к вам относился! Все мечтал, что вы будете с ним работать на морзаводе.
- Хорошо откосился… Я ж… не человек! А он - как к человеку.
А он действительно был болен, тяжело. Он встал, чтобы подложить под хлопавшую дверь чурку, и пошатнулся. Чуть не упал.
- Он… знает, Ермак-то? - вдруг спросил дядя Вася.
- Да, он догадался, кто его посадил. А следователю не говорит. Ждет, когда вы сами…
- Ждет?
Мы долго молчали. Странное ощущение, будто я во сне, что сейчас начнется страшное, пронизало меня. Вдруг я понял, куда ушел Костик. Он же приведет Великолепного или кого-нибудь из их компании. Они могли не доверять Клоуну, зная его слабость к Ермаку.
- Я уже не гожусь никуда,- проговорил дядя Вася.- Ни в дело, ни работать. Если бы не Жора, умерли бы мы с матерью с голода. Пенсии ведь мне не дадут. Не заработал. На трудный день ничего у меня не отложено. Не из чего было и откладывать. На мою долю много не приходилось. Больше на стреме стоял.
Я задумался. Почему мне, неопытному юнцу, с самого начала было очевидно, как все произошло. Я только не предполагал, что произошло это через Клоуна.
- Ермак никогда не оставит вас! - убежденно сказал я.- И я буду помогать по мере возможности… Может, сумеем выхлопотать вам пенсию? Но вы должны рассказать все как было.
- Там?
- Ну да… Мне же не поверят без вас.
- Жорка меня порешит… Предупреждение от него было. Сильно он зол на Ермака. Поперек дороги ему стал.
- Да. Поперек дороги. Дядя Вася, что же делать? Как спасти Ермака? Помогите его спасти.
Дядя Вася задумался. Я смотрел в окно. Хоть бы не нагрянул кто-нибудь, не помешал… Я чувствовал: близится решающая минута. Но только ребятишки одни играли во дворе, да женщина стирала в корыте у своих дверей.
Дядя Вася поднял голову и как-то отрешенно посмотрел на меня. Лицо его изменилось. Так меняется лицо после смерти - стало строже и красивее.
- Ладно, - сказал он. - Поможете матери… в случае чего. У нее есть пенсия. Сорок рублей.
Он тяжело поднялся с кровати и мелкими шажками прошел в темный угол к ветхому шкафу со стеклами - горке. Долго возился там. Когда он повернулся, в его руках был запечатанный конверт. Он. поманил меня пальцем. Я подошел.
- На, Санди, спрячь подальше, чтобы не отняли.
Красными, как у кролика, глазами он наблюдал, как я прятал конверт.
- На конверте написано: «Начальнику угрозыска Бурлакову Ефиму Ивановичу». Ему и передай. Он был добр ко мне. Это он устроил меня тогда на морзавод. Передавай привет от Василия Ивановича Скоморохова. Он знает. Такое мое настоящее фамилие. Да, на конверте написано: «После моей смерти». Ты это зачеркни. Я бы мог прожить еще лет десять… Ермак бы полностью отсидел. Негоже это. Ермаку скажи, что я с а м… написал. Только не мог сразу решиться отдать. Может, так и не решился бы, кабы он тебя не прислал. Значит, ждет…
- Спасибо. До свидания, Василий Иванович!
- Прощай, Санди. Иди!
Я крепко пожал ему руку и ушел какой-то смущенный. Почему-то я даже радости не мог испытывать в этот час. На улице меня ждал встревоженный Олежка.
- Скорее, Санди, бежим за угол! - Он схватил меня за руку и потянул за собой.
Я понял, что дорога каждая минута, и не брыкался. Он затащил меняв какой-то переулок. И вовремя: в конце улицы показались хулиганы из шайки Великолепного.
- Скорее, скорее! - торопил Олежка.
Мы прошли через овраг, застроенный серенькими домишками. Там проходил трамвай. Мы вскочили в первый попавшийся вагон.
- Как мне увидеть товарища Бурлакова? - спросил я пожилую секретаршу в роговых очках.
- Проходите. Он у себя.
Товарищ Бурлаков сосредоточенно рассматривал какие-то снимки на пленке и курил. В пепельнице горкой вздымалась груда окурков. Он не сразу поднял голову. Но, когда поднял, я сразу узнал инспектора. Он нисколько не изменился с того дня, когда приходил в интернат для слепых, - такой же рыжий, кареглазый, веселый и доступный.
- Это вы? - изумился я.
- Наверно, я! А ты, собственно, кто? Лицо знакомое.
- Санди Дружников. Помните, вы угощали троих ребят шоколадом? Ату, Ермака и меня. На Приморском бульваре.
- А-а! Санди, который делает корабли! Прекрасные корабли. Сколько раз я любовался ими в витрине Дворца пионеров.
- Я уже давно настоящие делаю. Вот скоро сойдет со стапеля. Как я рад, что это вы! Вот удача Ефим Иванович…
И вдруг неожиданно для самого себя я всхлипнул. Это было отвратное зрелище: высокий, широкоплечий парень восемнадцати лет плакал, как девчонка.
- Ну-ну, Санди! - Бурлаков даже сконфузился. Стыдно стало за меня.
Он сунул мне в рот папиросу и дал закурить. Я вытер слезы надушенным платочком, так как у мамы ужасная привычка отдушивать все белье (вот бы меня сейчас видел дедушка Рыбаков!), неловко закурил, не затягиваясь, и кое-как овладел собой.
- Попал в беду? - сочувственно полюбопытствовал Бурлаков, отодвигая снимки.
Черт побери, кажется, он принял меня за стилягу, попавшего в дурную компанию. Невольно я ухмыльнулся.
- Нет? Тогда чем обязан визитом?
Волнуясь, торопясь, перескакивая с пятого на десятое я рассказал все, что надо было ему знать. Под конец рассказа я совсем успокоился: доброжелательно и честно меня слушали. Я еще не закончил рассказа - не успел про письмо, - как он вызвал по телефону троих сотрудников. Одним из них оказался Анатолий Романович. Он довольно сухо кивнул мне головой. Двое других сначала показались мне похожими друг на друга. Оба в форме, подтянутые, мужественные, подчеркнуто серьезные. Но потом понял - не похожи. К тому же майор Зимин постарше и попроще. Цельный - весь тут. Лейтенант Сенчик был чем-то уязвлен. Гонорист и любил, кажется, подкалывать. В общем, все трое славные парни!
- Они занимаются делом Великолепного…- пояснил мне Бурлаков и, чем-то весьма довольный, велел мне снова все рассказать по порядку.
- И не торопись, не упускай ни одной детали,- добавил он.
Я снова рассказал все, уже увереннее, напирая на те места, которые, как я заметил, особенно заинтересовали Бурлакова. Вчерашняя история с Леночкой вызвала бурные одобрения. Все оживились. А потом я передал сегодняшнюю встречу с Василием Ивановичем.
- Показание?!- недоверчиво воскликнул Ефим Иванович. - Ты мне ничего про него не сказал.
- Я еще не дошел до него…
- Где же это показание?
- Вот.
Я вытащил письмо из внутреннего кармана пиджака и передал по назначению.
Бурлаков мельком взглянул на адрес и аккуратно вскрыл конверт. Он читал, а мы все трое смотрели на него. У Ефима Ивановича было выразительное лицо. Чувства и ощущения проходили по этому лицу, как волны: деловая заинтересованность, удивление, гнев, отвращение, сочувствие, удовлетворение, радость, торжество, перешедшее сразу в озабоченность и тревогу.
- Это должны были узнать мы сами, - не без досады буркнул он и передал письмо майору.
Тот стал читать и удовлетворенно хмыкнул. Сенчик прочел молча, без выявления чувств. Анатолий Романович даже просиял. Мне не предложили прочитать.
Только они было, увлекшись, начали профессиональный разговор, вставляя словечки на жаргоне Великолепного, вроде: «раскололся», «перо» и тому подобнее, как я прервал их:
- Ефим Иванович, я-то не читал письма. Теперь Ермака выпустят или надо еще что-нибудь добывать?
Бурлаков усмехнулся, вышел из-за стола и обнял меня за плечи:
- Спасибо, друг Санди! Ты добре поработал. Молодец! Насчет Ермака больше не беспокойся. Сейчас мы займемся его освобождением. А из тебя вышел бы хороший сыщик! Может, надумаешь идти к нам работать? В угрозыске нужны такие…
Он уточнил какие. Из скромности- не повторяю, как-то неловко. Я был польщен и удивлен.
- Какой из меня сыщик? Вот Ермака возьмите к себе. Он как раз мечтал о работе в угрозыске. Сдавал на юридический, не прошел по конкурсу. Возьмете?
Все четверо рассмеялись от души, особенно раскатисто майор Зимин.
- Нет, вы только полюбуйтесь на этого парня,- сквозь смех проговорил он,- его друг еще сидит в тюрьме за ограбление, а он уже подыскивает ему работу, и где - в угрозыске!
Они опять расхохотались, но я не улыбнулся.
- Что тебя еще тревожит? - осведомился Ефим Иванович.
- Скоморохов! - ответил я растерянно»!- Боюсь за него. Ведь эта письмо, или там показание, было написано как завещание, на случай, если дядя Вася умрет от болезни. Но, прежде чем он решился отдать этот конверт теперь, он мысленно примирился со смертью от ножа. Ради Ермака. Теперь он лежит там один и ждет расплаты. Разве вы не поняли?
- Поняли, Санди, еще раз тебе спасибо, и не только за Ермака. Это письмо - последнее недостающее звено. В нем ценные факты, и не только об инсценировке ограбления. Как мы и предполагали, Великолепный - идейный вожак и идейный руководитель огромной воровской шайки, филиалы которой во многих городах. Сам он «в дело» уже не ходит. Осуществляет верховное руководство. Мерзавец! Теоретик преступного мира. А теперь, Санди, иди домой и отдыхай. Ты хорошо поработал. Не вздумай больше вмешиваться в эту заваруху. Теперь каждый шаг должен быть согласован, а то вспугнем…