- Я не зал, что так плохи дела,- тихо уронил я.
Мы долго подавленно молчали. За раскрытым иллюминатором шумели в тумане невидимые волны. И все бил судовой колокол.
- Сколько сразу несчастий…- проговорил я.- И Ата вот слепнет. У тебя нет папирос?
- Есть.
Дедушка достал из стола гаванские, и мы закурили.
- Я все забываю, Санди, что ты уже взрослый мужчина,- сказал дед растерянно.- Ты любишь эту девушку? Ату?
- Да.
- Может, тебе просто кажется, Санди?
- Нет. Я ее действительно люблю. Уже несколько лет… Еще мальчишкой… Но я не знал, насколько она мне дорога. Думал, ну, люблю, и все. А я ее по-настоящему, на всю жизнь люблю.
- Слепая жена… Это очень тяжело. Впрочем, бывает хуже - когда чужие друг другу.
- Только она мне нужна, только она. Вот нужен ли я ей… не знаю.
- Гм, Санди. Ты нужен сейчас матери. Ей одиноко и тяжело.
- Да, я знаю.
- За чем же дело стало?
- А можно мне раньше уехать?
- Можно. Поговорю с капитаном. На первой стоянке пересядешь на самолет.
- Спасибо, дедушка?
- Не за что, Санди. Ты им… обеим облегчи жизнь.
- Я сделаю, что могу.
- Вот и кончается наше плавание через семь морей и Атлантический океан. Я тобой доволен.
- Спасибо!
- А теперь иди. Я буду писать твоей матери.
- Она будет рада письму.
- Не огорчайся так, Санди. В жизни всегда получаешь удары. Надо уметь их переносить.
- Я научусь.
- Санди!
Я уже взялся за ручку двери. Дедушка подошел ко мне:
- Хоть ты и взрослый, но поцелуй меня, как прежде, когда был маленький…
Все-таки дед был очень одинок. Кроме товарищей по работе, никого у него не было. Разве у него жена? Разве у него сын? Холодные и далекие.
Я крепко обнял деда и несколько раз чмокнул его в обе щеки. Он бледно улыбнулся. У него задергалось веко.
Я не спал всю эту ночь. Сидел на опустевшей палубе, смотрел во влажную, насыщенную всеми запахами океана тьму и слушал туманный сигнал. Но, как это ни странно, я не чувствовал себя несчастливым.
ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ
Меня никто не встретил на аэродроме, потому что я не известил о своем возвращении. И хорошо сделал: самолет пришел в четыре утра вместо девяти вечера (задержала нелетная погода), и мама, по крайней мере, не нервничала. Такси доставило меня до дома за десять минут.
Я стоял у подъезда нашего дома и смотрел на пустынную в этот ранний час улицу. Город крепко спал. Солнце всходило где-то за горой. Ночью прошел дождь, и тротуары еще блестели, отражая в лужицах дома и небо. Был конец лета, и, наверное, стояла жара, а ночи были душные, так как даже дождь не освежил воздуха. От радости у меня так билось сердце, что я его даже чувствовал.
Где бы человек ни ездил, какие бы радости ни получал от путешествий, но самая большая радость - вернуться домой! Наверное, Лялька осудила бы меня за то, что я продолжаю радоваться, когда столько у меня горя, но, сказать по-честному, я радовался как сумасшедший.
Подхватив свои два чемодана (один с подарками из далеких стран), я быстро поднялся на третий этаж. Мне не надо было звонить: у меня был свой ключ, который я берег как реликвию.
Тихонько открыв дверь, я вошел на цыпочках в переднюю, оставил там чемоданы и, невольно улыбаясь до ушей, открыл дверь в столовую.
Все было как прежде, чисто, уютно. Всюду мои яхты и бригантины. Запах нашей семьи. В нише на моей тахте спала кошка. Я ее не знал. Она раскрыла зеленые глаза и подозрительно посмотрела на меня. Я пересек столовую и вошел в комнату родителей. Мама спала на широкой низкой кровати, зарывшись лицом в подушку. Она была одна во всей квартире… Значит, это правда: папа ушел от нас.
Я присел у мамы в ногах и долго сидел так не шевелясь. Окна раскрыты настежь. Мама никогда не боялась сквозняков. На ковре, возле постели, лежала книга. Мама читала перед сном. Интересно, что она читала. Я осторожно нагнулся и поднял книгу. Тендряков, «Свидание с Нефертити».
. Мама приподняла голову и сонно посмотрела на меня, еще не проснувшись окончательно. Она была коротко подстрижена, и это молодило ее, но как она осунулась, похудела… Сиротиночка моя! Мама обнимала меня и плакала. Я неловко гладил ее по волосам.
- Не плачь!
- Санди, как ты здесь очутился? Может, это сон и я сейчас проснусь? Ох, Санди! Какая радость!
И вот я опять бессовестно счастлив! Мама хлопочет вокруг меня. В пестреньком платьице - мама не любит халатов - она спешит на кухню. Поставлен чайник. Вынута белоснежная скатерть.
- Эх, к чаю почти ничего нет! - восклицает мама и тут же ставит тесто.- Санди, почему ты не телеграфировал?
У мамы всегда был полон буфет, полон холодильник всякой вкусноты. Видно, когда женщина остается одна, ей не хочется наготавливать для себя одной.
- Мама, давай пить чай в кухне. Я всегда вспоминал нашу кухоньку. Ну, мне так хочется, здесь уютнее…
Пьем чай на кухне. Маме как-то неловко: она не знает, известно ли мне… И я помогаю ей:
- Мне написала обо всем Лялька. Потому я и приехал. Мама! Ты не очень убивайся.
- Все это тяжело, сынок. Я креплюсь. Ему, наверно, хуже…
- Папе? Ты только скажи… Я же должен знать… У него… новая семья?
Мама чуть улыбается:
- Как будто не предвидится. Андрей живет у матери.
- Значит, третьего нет? Вы не развелись?
- Кет, Санди, конечно.
- Тогда почему папа ушел?
- Это не так легко объяснить, Санди, сын. Я потом… Ладно?
- Ладно, конечно. Только скажи, это он тебя бросил?
- Никто никого не бросал. Я больше не могла. Взаимные обиды зашли слишком далеко. Мне хотелось побыть одной, подумать. Я и попросила его пожить у бабушки.
- У папы тяжелый характер, я знаю. Но если…
- Ты ешь, Санди! Ты же любишь яичницу с салом. А к вечеру я испеку пироги. Твои любимые.
- С вишней?
- Вишня уже прошла. Хочешь с яблоками? Можно еще с капустой и яйцами. Почему не спросишь про Ермака… Ату?
- Мама, я боюсь спрашивать. Ата… ослепла?
- Нет, Санди. Еще сколько-то процентов зрения осталось. Катерина говорит, что дальше процесс не пойдет.
- Она… видит свет?
- Не только свет. Различает лица, предметы. Но читать уже не сможет. Опять перешла на слепой метод.
- Но почему, мама? Это началось после того, как произошла вся эта ужасная история с Ермаком?
- Да. Начался процесс. Помутнение хрусталика. И потом… Это же Ата! Она никогда не делала себе скидку на инвалидность. Жила полной жизнью! Не щадила себя. Работала, училась… А ей нельзя переутомляться. Теперь вот еще появление отца. Скоро приедет Станислав Львович.
- Мама! Я должен сходить к Ермаку.
- Успел бы… Мы еще не поговорили даже…- Она, кажется, обиделась.
Я чмокнул маму в щеку и выскочил на улицу. Троллейбусы только вышли из депо. Я ехал в пустом вагоне.
Конечно, брат и сестра еще спали. Конечно, я перебудил всех соседей, пока они проснулись. Минут пять ушло на то, чтобы втолковать им, что я действительно Санди и что это не сон. Ата повисла у меня на шее, а Ермак от восторга дал мне тумака под ребро. Наверно, их учат этому в угрозыске. Довольно ощутительно. Ермак заметно подрос и возмужал. Требовалось бритье. Все же он был ниже среднего роста, но так пропорционально сложен и строен, что казался выше своего действительного роста. По-моему, он стал красивым парнем. Он сел, в одних трусах, с всклокоченными волосами, на неубранную постель и с умилением разглядывал меня. Ата смотрела на нас с улыбкой. Девочкой она, пожалуй, была красивее. Переросла, как говорят в таких случаях. Но ее обаяние заключалось не в красоте лица, а в чем-то другом, что вдруг проявлялось, как блеск молнии, и преображало ее совершенно. Потом я понял - улыбка. Удивительно хорошая была у нее улыбка - нежная и насмешливая в одно и то же время. Нет, улыбка тоже была разной - то дерзкой, то детски доверчивой, мягкой или злой, а порой неудержимо широкой - от всей души. Я запомнил одну ее такую улыбку - русской души; очень мне хотелось ее увидеть снова, но она никогда больше не повторилась именно такою. А когда она не улыбается, это задумчивая, смуглая зеленоглазая девушка очень современного вида. У нее появилась новая привычка щурить глаза, а потом вдруг открывать их широко, будто она удивилась чему-то своему. Может, оттого, что она стала хуже видеть. Да, на пушкинскую Татьяну она никак не походила - эпоха не та. Уж очень она самостоятельна и независима. Может, больше напускает на себя. По-моему, она слабее, чем кажется, и, безусловно, очень ранима и впечатлительна.
- Будем чай пить? - сказала Ата, почему-то покраснев. И стала накрывать на стол и заодно прибирать в комнате.
На ней был ярко-зеленый халатик. Наверное, потому и глаза казались такими зелеными. Значит, по-прежнему любит яркие и светлые цвета.
- Подумать только, вернулся Санди! Морской волк! Дружище!- радовался Ермак.- Молодец, что прибежал так рано! Вместо чая следовало бы чего-нибудь покрепче, но магазины-то еще закрыты!
- Бурлаков даст тебе покрепче! - засмеялась Ата.- Тебе же на работу.
- Я могу взять отгул.
Ата убежала на кухню. Ермак оделся и еще раз обнял меня.
- Ой, даже не верится, что ты вернулся.
Ата внесла чайник. Она налила нам чая и потребовала, чтобы я рассказывал по порядку.
- У нас буду рассказывать. Приезжайте! А пока расскажите лучше о себе.
Ата пожала плечами.
- У нас ничего нового. Учимся, работаем… А я еще и лечусь.
- Как у тебя с глазами?
- Хорошо! Вижу свет, вижу тебя. И за это спасибо. Мы помолчали. Столько не виделись, но разговор почему-то не вязался. И мы отправились к нам. Пахло пирогами и жареным мясом. Ата сразу стала помогать маме. А нас тут же послали за шампанским.
- Как живет Баблак? - спросил я дорогой.
- Хорошо. Ты знаешь, что он женился на Римме? Живут дружно. Он уже инженер. Мы к ним сходим. Ладно?
- Конечно. Слушай, Ермак…
- Да?