Катя долго всматривалась в репродукции. Особенно ей запомнилась одна, под названием "Белая лошадь". На ней была изображена большая белая бутыль в зеленоватом тумане и удлиненное человеческое лицо, и впрямь, похожее на лошадиное. От комментариев Катя воздержалась. – Спасибо. – И Катя вернула каталог своей собеседнице. – Простите, а сведения о покупателях стенда Макеева у вас можно получить? – Вообще-то эти данные мы стараемся не разглашать.
Катя бросила на пресс-секретаря умоляющий взгляд. – Ну хорошо. Сейчас.
Через несколько минут Катя взяла компьютерную распечатку. – Олег Коваленко и Татьяна Никитина. Вы что-нибудь о них знаете? – О Коваленко ничего, а Татьяна Александровна Никитина очень известная женщина. Владелица галереи фотографии "Фото АРТ" Одна из лучших галерей, занимающаяся пропагандой и выставками фотографий. Вы приходите к нам, в ЦДХ на выставки. Мы всегда рады нашим посетителям. – Хорошо, – вздохнула Катя.
"До выставок ли мне сейчас?" – подумала она. – До свидания. – Всего хорошего, – улыбнулась ей Оксана.
Борис Семенович Ямпольский ещё больше укрепил Катины сомнения.
– Э…э…э… вы понимаете, – рассуждал перед ней искусствовед, которого Катя из-за его внешнего вида не пустила бы даже в подъезд своего дома, не говоря уже о пороге квартиры. Рукава бархатного пиджака отсвечивали белыми пятнами, а брюки выглядели так, словно на них в большой придорожной пыли только что сплясало вдохновенную самбу племя африканских дикарей. Шею маститого обвивал бледно-желтый платочек, сильно похожий на носовой после многократного использования по прямому назначению.
Э… э… а… вы откуда? Я не расслышал, – внезапно огорошил он Катю.
– Журналистка из журнала "Седьмое небо".
У Кати там работала закадычная подружка Лариса.
– Никогда не слышал о таком, – поджал губы Борис Семенович. – Это не для высокого интеллекта, – успокоила его Катя, – поэтому вполне, возможно, что журнал и не попал в сферу вашего внимания. – Выставка показала достаточно высокий уровень репрезентативности… – Простите, – перебила его Катя, изо всех сил стараясь не потонуть в мудреных искусствоведческим терминах, – к огромному сожалению я тороплюсь и поэтому крайне ограничена временем. Я только хотела спросить вас о художественной ценности произведений, выставленных на стенде Макеева. – Весьма низкая. Я был крайне удивлен, что Таня Никитина, женщина с безукоризненным эстетическим вкусом приобрела эти сомнительные "шедевры". – Да уж, – пробормотала Катя, вспомнив "Белую лошадь".
Они сидели в уютном холле фонда Эстетического развития Москвы, где Ямпольский работал консультантом. – А Коваленко? – Я такого не знаю. Вероятно, из "новых русских". Ноль интеллекта и максимум амбиций. Второсортная публика. – Я тоже так думаю, – поддакнула Катя. – Еще вопросы есть? – Нет, спасибо за консультацию.
Искусствовед встал, снисходительно кивнув Кате, и направился в конец коридора, где находился его кабинет. После беседы с Ямпольским у Кати заурчало в животе. Приближалось время английского обеда, то есть пятичасовой трапезы. Трапезничать было негде и не с кем. В конце концов, спасительный выход был найден. Им оказалось симпатичное кафе с игривым названием "Лиловый бегемот". Таких Катя не видела ни в кино, ни в зоопарке, но создателям кафе было виднее. Пообедав бифштексом с жареной картошкой и морским салатом, Катя решила заехать к Ларисе, и увидев сбоку на стойке бара телефон, направилась к нему.
– Сегодня у нас будет сеанс посложнее, – Елена Александровна пытливо посмотрела на Викторию, но та весело махнула рукой. – Я готова. Главное, что мне стало намного лучше. – Сегодня у вас наступит коренной перелом в сознании. Вы станете совсем другим человеком.
Виктория хотела спросить: "А разве это возможно?", но промолчала. Расслабьтесь…закройте глаза… вас обволакивает приятное тепло…
На Викторию накатили ласковые волны. Синие, светло-зеленые, прозрачные. Волны обволакивали теплом как мамины руки в далеком детстве, когда мама рассказывала ей на ночь сказки, прижимая к себе. "Мама", вспомнила Виктория и ей стало трудно дышать. – Для полного перерождения вам надо выпустить из головы все ваши черные мысли, освободиться от них. Они вам не нужны. Эти мысли мешают вам жить. Они уходят вместе с волнами, растворяются в воде и никогда не вернутся назад… Никогда… Вы всегда любили власть… Хотели быть первой… ради этой власти вы были готовы на все… абсолютно на все… Вы думали о том как стать первой, стать хозяйкой своей судьбы. Своего дела… Повторяйте за мной… за мной… Я очень любила своего мужа, у нас была хорошая семья, чудесный сын… – Хорошая семья, чудесный сын… – эхом откликнулась Виктория. – Но постепенно Андрей отдалился от меня, стал мешать…
Виктория хотела возразить, но язык её не слушался. – Андрей стал мне мешать, мешать… – Мне захотелось остаться одной, взять все в свои руки…
Как в тумане Виктория послушно повторяла услышанные слова. Ей казалось, что сознание её раздвоилось. И сейчас, на стуле, сидит не она, Виктория Кричевская, а другая посторонняя женщина, которая не имеет к ней никакого отношения. Она видела эту женщину как бы со стороны, чувствовала её, но прервать это невыносимое раздвоение не могла. – Я наняла киллера, медленно говорила Виктория, тяжело ворочая языком, – чтобы убить Андрея. Я видела его всего один раз: он высокий, худой. Сначала мне показалось, что он – левша, но потом я поняла – киллер одинаково владеет и левой и правой рукой. Он подслеповат, стреляет почти интуитивно, но никогда не промахивается. Лет ему двадцать пять – двадцать семь… Лицо простое… обыкновенное… На правой щеке большая родинка…
Через пятнадцать минут Елена Александровна подошла к Виктории и взяла её за запястье, пульс бился ровными толчками. Виктория спала глубоким безмятежным сном, сдвинув брови, но спустя какое-то время на её лице появилась улыбка. Елена Александровна вышла из комнаты и тихо закрыла за собой дверь. Она села за свой стол в приемной и набрала номер телефона. Когда на том конце сняли трубку, она приглушенным голосом, отчетливо выговаривая слова, сказала: – Все в порядке. Она уснула. Да, она сказала то, что надо…
Лариса Кате обрадовалась. – Проходи, проходи. Я сама уже собиралась тебе звонить. Давно не виделись. Ты куда пропала? – Работа, дела. Понятно. Очередное расследование? – Угу. – Пошли на кухню. У меня курица с рисом, блинчики с печенкой. – Я только что поела в каком-то "Бегемоте". Где? – не поняла Лариса. – Ладно, блинчики в меня ещё влезут, а курица увы! – А мороженое вместится? С шоколадом и орехами? – Надеюсь. Кофе есть? – Конечно. Лучшее. Бразильское.
Лариса часто ездила по работе в командировки в Бразилию и считала её своей второй родиной.
– Кто знает, – часто говорила она Кате, – может быть, в прошлой жизни я жила на берегах Амазонки в дикой сельве.
– С крокодилами и змеями? – уточняла Катя. – В таком случае, твоя жизнь должна была оборваться в расцвете сил и красоты, или ещё раньше – в сладком младенчестве. – Ну зачем ты так все прозаично объясняешь, я имею в виду тонкое родство душ…ощущения. – С кем? – подтрунивала над ней Катя. Она знала, что пару раз у Ларисы случались кратковременные любовные приключения с бразильскими мачо.
Лариса тяжело вздыхала и продолжала. – Ты даже не представляешь, какой это счастливый раскованный народ. Они как дети, веселятся, радуются плачут. Эмоциональны и непосредственны. – Ну да, дети, вечные дети. – Если бы ты только видела Капобакану, самбу, пальмы в лучах заходящего солнца…
При этих словах, Катя искоса смотрела на подругу. Соприкосновение с далекой бразильской землей настраивало её на возвышенный лад. "Ну и хорошо, – думала Катя. – Оторвется на какое-то время от прозаичной и расчетливой Москвы. У нас сейчас не то что счастливого, даже просто улыбающегося человека днем с огнем не сыщешь".
Лариса сияла. – Вчера была на приеме в бразильском посольстве. Так все было здорово. И главный обещал оклад повысить. Сказал, что доволен моей работой в последнее время. Правда, он может и не совсем доволен, просто сейчас он в эйфории. У него сын родился. Третий. – Восхищаюсь такими женщинами, как его жена. – Да она у него четвертая. С предыдущей, помнишь, я тебе говорила, он развелся полтора года назад. – А эта, естественно, моложе той? – Ес-тест-вен-но, – процедила Лариса. – Ему пятьдесят семь А ей не то девятнадцать, не то двадцать. – Отцовский марафон. Он так будет каждые десять лет жениться и разводиться. До самого гроба. Как наши многоуважаемые артисты и политические "шишки". – Меня это, вообще-то, не касается. Лишь бы платил прилично, да рычал в меру. Вот и все. Мне с ним не жить.
Катя уплетала второй блинчик и чувствовала себя абсолютно счастливой. "Не надо впадать в уныние, – твердила она себе. – У меня прекрасная работа, есть любимый мужчина, замечательная подруга… – Ты меня совсем не слушаешь. – Слушаю, – смутилась Катя, – просто немножко замечталась. – Я тебе рассказываю о Роме. Он гениален.
Рома был бой-френдом Ларисы и работал на телевидении помощником режиссера музыкальных клипов. Катя видела его всего один раз. Лохматый гений, с умным видом изрекавший избитые фразы, особого впечатления на неё не произвел. Но Ларису она не стала расстраивать и сказала ей, что Роман классный парень. – А порой я думаю: годы летят, ни мужа, ни ребенка, а скоро уже тридцатник стукнет, – призналась Лариса, наливая Кате большую чашку ароматного кофе. – О таких вещах лучше вообще не задумываться, а то жизнь представляется полной тогда бессмыслицей. – Как Артур? – Письмо прислал. – По французски написал или по русски. Разобрать можно? – пошутила Лариса.
"Разобрать можно?"… Катя неожиданно вспомнила о записной книжке Макеева, написанной непонятным шифром. "Скорее бы расшифровали её, подумала она, – тогда, возможно, расследование пойдет быстрее и в нужном направлении".
– Как вы себя чувствуете? – Елена Александровна коснулаcь руки Виктории, и она проснулась – Ой, мне так было хорошо, – улыбнулась Виктория. – Снилось, что я качаюсь на волнах. Сколько же я проспала? Немного. Столько сколько нужно. – Когда теперь мне приходить? – Пока мы сделаем маленький перерыв, позвоните мне недели через три. А сейчас я советую вам поехать домой и лечь спать. – Спасибо.