"Надоело все. Я наверное, действительно, строю пустые версии, делаю все не так, впопыхах. Придя домой, Катя бросилась на диван и расплакалась. "Что делать? Позвоню Лариске".
– Привет, – обрадовалась ей Лариса, – а я тебе с утра названиваю. – Я на работе была. – Я так и подумала: либо на работе, либо в беготне. – Это почти одно и тоже. – Я хочу пригласить тебя на выставку. В галерею "Фото АРТ". Помнишь, ты меня спрашивала о Никитиной. Может быть тебе будет интересно туда сходить? – Конечно! Где встречаемся? – Сейчас за мной зайдет Рома и мы пойдем все втроем.
Рома был нужен Кате как корове седло, но делать было нечего и, подавив вздох, Катя промямлила:
– Замечательно! – Я так рада, что ты не против! Давай тогда в центре зала метро "Пушкинская". – Хорошо. Во сколько? – Самое главное не сказала, – рассмеялась Лариса, – в шесть.
Стоял конец мая. Погода не баловала неожиданными сюрпризами и была ровно-прохладной, но в последние дни, грянула почти летняя жара, и москвичи облачились в легкую летнюю одежду. Просматривая свой гардероб, Катя, как всегда, впала в уныние и хандру. Все было порядком надоевшим. "Платили бы мне тысячи две долларов, я бы тогда каждый сезон полностью покупала что-то новенькое. И не на рынке, а в лучших бутиках Армани, Валентино, Шанель… Правда, говорят, что это – признак дурного новорусского вкуса. Ну и пусть, это лучше чем ходить в … вот такой юбке. Все, звоню Ларисе, что поход отменяется, – кипятилась Катя, – одеть нечего, а Артур тоже хорош, не может мне прислать шмотки из Парижа. Развлекается там с девушками из "Лидо". Как же, без пяти минут парижанин. Ах, Елисейские поля, ночной Монмарт… написал в письме, как там здорово и красиво. А я должна со всякими дебильными Ромами ходить по выставкам. Ладно, все, – прикрикнула она на себя: – Прекрати истерику. Иди прими чего-нибудь".
Ни корвалола, ни валерьянки дома не оказалось, и Катя отправилась к соседке Вере Феодосьевне. – Валерьянки дам. Только один пузырек. Я сама прикупить забыла. – Хватит и пузырька. – Плакала вижу. Дела сердешные? Они самые. Какие же еще? – Не убивайся. Все будет хорошо. Вернется милый. Такой симпатичный, светленький. Мне самой всю жизнь блондины нравились.
"Зачем вы девушки красивых любите", – пробормотала Катя, – Спасибо. Я завтра в аптеку зайду. Что вам там купить? – Валерьянки и валидола. Подожди, сейчас деньги дам. – Какие деньги, баба Вера. Бросьте!
Рому и Ларису Катя увидела ещё издали. Лариска стояла, что-то рассказывая и заливаясь смехом. Рома был нахмуренным и небритым. Вдобавок, одет как бомж.
"С таким пугалом просто идти стыдно. Ну ладно, это Ларискины дела. А мне надо держаться подальше, чтобы не дай бог не подумали, что я – с ним". – А вот и Катя, – Лариса взяла за руку своего бой-френда и поглядела на часы, – давайте побыстрее, а то опоздаем.
Народу на выставке было много. В углу зала стоял столик, заставленный пластиковыми стаканчиками с вином и тарелками с тарталетками и фруктами. Протискиваясь к нему, Катя наткнулась на Никитину, приветливо улыбавшуюся двум журналисткам, стоявшим перед ней с диктофонами. Иногда она окидывала взглядом зал, ни на ком не останавливаясь. Катя встала сзади Никитиной и, выждав момент, когда журналистки кончили задавать вопросы, подошла к ней. Татьяна Александровна.
Никтина обернулась. – Я хочу задать вам один вопрос. – Да? – У вас было когда-нибудь коралловое ожерелье?
Кате показалось, что вся краска схлынула с лица Никитиной. – Нет, резко сказала она и повернулась к ней спиной.
Катя не успела ничего ответить; к ней подошли Лариска с Ромой. – Ты чего застряла? Мы тебя ждем-ждем. А ты… – накинулась на неё Лариса. Отвлеклась на картинки, – пробурчал Рома.
Катя посмотрела на него и покачала головой. – Значит, это её вещь…
Подруга обменялась непонимающим взглядом со своим бой-френдом и пожала плечами. – Вечно ты Катя в облаках витаешь. О чем говоришь-то? – Да так, о своем, – спохватилась Катя, – а где наши тарталетки с вином? – Ты же за ними и пошла. – М-мм. Одну минуту. – Нет уж, теперь Ромка сходит, а то ты опять надолго пропадешь! – Мне чего, я щас, – откликнулся помощник клипмейкера.
Катя безучастно рассматривала фотографии, развешанные по стенам, машинально отмечая про себя выразительность тонких одухотворенных лиц и мерцание черно-белых и мягко-коричневых тонов. Выставка называлась: "Московская фотография начала ХХ века". – Ну, как понравилось? – спросила её Лариса, когда они ехали в метро домой. – Очень, – сказала Катя и закрыв глаза, тихо рассмеялась.
Рождение долгожданного сына пробудило в Виктории нежность к Андрею. Ей казалось, что ещё немного и она полюбит этого человека, окружившего её заботой и вниманием. Виктория с упоением отдалась материнству. Видеть как растет её сын, слышать его первые гугуканья и робкие шажки стало для неё радостью и наслаждением. Эмма Ашотовна не узнавала свою дочь: Виктория превратилась в нежную заботливую женщину, в её движениях и жестах появились несвойственные ей раньше мягкость и нежность. Виктория почти неотлучно находилась при сыне, и Андрей радовался этому. Тем временем он уже стал владельцем собственного телеканала, который успешно набирал рейтинг и влияние. Андрей становился популярным человеком, и потихоньку Виктория вернулась к своим светским обязанностям. О прелестной, загадочной и обаятельной Виктории Кричевской писали газеты и популярные журналы. Она стала одной из первых светских красавиц Москвы.
Но никому Виктория не смогла бы признаться, что изнутри её разъедала скука. И ничего не помогало: ни многочисленные модные вечеринки, ни радость от общения с любимым сыном… Иногда эту скуку развеивали путешествия. Несколько раз в год Андрей и Виктория выезжали за границу, и Виктория с любопытством открывала для себя новые страны и города. Когда Павлику исполнился пять лет. Андрей предложил ей турне по Англии, в которой она ещё не была. – Я к сожалению, не могу к тебе присоединиться. Дела. А ты поезжай, отдохни.
Виктория без устали бродила по Лондону, сразу и бесповоротно попав под его очарование. Ей нравилось его основательность, неспешность, неяркие краски и удивительное умиротворение, разлитое в воздухе. Когда она вернулась, то со вздохом сказала Андрею. – Какой необыкновенно прелестный город. Вот бы поселиться в нем. – Да? А в чем дело? – спросил её Андрей – я подумаю, как это сделать – Каким образом? – Я присмотрю тебе небольшую квартирку в Лондоне. – Ой, – Виктория бросилась ему на шею, – спасибо, Андрюшенька.
Через месяц Виктория стала обладательницей трехкомнатной квартиры в престижном районе Челси и её радости не было границ. – Не забудь меня, англичаночка, – шутливо пригрозил ей Андрей, – увлечешься скачками, крикетом… – Разве я смогу вас с Павликом оставить надолго? Ни-ког-да.
Андрей пристально посмотрел на нее, но ничего не сказал.
Сначала Виктория ездила в Англию раз в три месяца, потом каждый месяц, и постепенно её визиты становились все длиннее и длиннее. Незаметно умерла Эмма Ашотовна, давно страдавшая сердцем, и похоронив мать, Виктория почувствовала себя бесконечно одинокой и несчастной. "Я вышла замуж не по любви, – с горечью думала Виктория, – и бог за это наказывает меня скукой и отвращением к жизни. Другая бы на моем месте радовалась, чего ещё надо: умный заботливый муж, милый смешной очаровательный сынишка, солидный достаток, я могу покупать себе все, что хочу в то время как многие женщины не знают чем кормить своих детей и с трудом сводят концы с концами. Ты просто дура, Виктория, – корила она себя, – смотри – высоко вознеслась больно будет падать…" Но от этих размышлений легче не становилось.
Поездки в Англию были своебразным бегством ото всех, и, прежде всего, от себя. В Англии Виктория отдыхала душой и телом, она как змея сбрасывала с себя надоевшую кожу и становилась другой женшиной. Не томно-скучающей, а живой. Она с упоением ходила по магазинам, гуляла в лондонской толпе и заходила в пабы и кафе. – Вика, так больше продолжаться не может, – говорил Андрей, смотря каждый раз потемневшими глазами на жену, возвратившуюся из Лондона. – Да? А что? – небрежно чмокала его в щеку Виктория и проходила в гостиную распаковывать чемоданы с купленными вещами.
. Виктория отдалялась все дальше и дальше и чувствовать это Андрею было невыносимо больно. Ему казалось, что ещё не поздно найти какой-то волшебный винтик, который сумел бы скрепить разлаженную семейную жизнь.
Однажды Андрей задержался на работе позже обычного и не заметил, как к нему в кабинет проскользнула Марина, его секретарша. Он с удивлением посмотрел на нее. Обычно она не входила в его кабинет без стука или звонка. – Что? Марина…
Марина смотрела на него со странной улыбкой.
Андрей непонимающе смотрел на стоявшую перед ним девушку. – Андрей Владимирович, – тихо сказала Марина, – может вам чай или кофе принести?
Он хотел сказать, что ему ничего не надо, но тут какая-то мысль мелькнула в его голове, и он отчеканил, глядя в пол. – Кофе. Мне и себе.
Через час он подвез Марину к метро "Киевская". Перед тем как выйти из машины, Марина слегка прижалась к нему и повела глазами. В темноте они сверкали у неё как у кошки. Андрей с силой захлопнул за ней дверцу, включил негромкую музыку и поехал домой. Но ехать туда ему не хотелось. Он впервые изменил Виктории и не мог понять, что с ним происходит. Андрей чувствовал дикую злость на жену и досаду, что она своим отстраненно-холодным поведением толкает его к другим женщинам. Но его мужской голод могла утолить только Виктория, то непривычно – нежная, то необузданно-страстная. "Надо отнять у неё кредитную карточку и поскорее", – решил он.
Объяснение было бурным: со слезами и криками, но Андрей стоял на своем. – Ты – эгоист, у тебя на уме одна работа. А меня ты хочешь запереть в четырех стенах, – плакала Виктория. – Я работаю для тебя и сына, холодно отвечал ей Андрей, – а ты бросила и его и меня. – Я никого не бросала. Но мне здесь скучно. Я люблю Лондон. – Ты жена и мать. И у тебя есть определенные обязанности. – Но я не могу, я задыхаюсь в Москве.