Ответом была такая судорожная тряска головы, что Алексей всерьез испугался за её целостность и сохранность. – Паразит, – c чувством сказал он, но тут же спохватился, – ты же знаешь, как это бывает. Франция – не подмосковная деревня. Так просто оттуда с Москвой не свяжешься. – Как раз с подмосковной деревней связаться гораздо труднее. У меня одна знакомая недавно звонила в Париж. Слышимость как из соседнего дома. – Значит, какие-то особые обстоятельства. – Какие? – с обидой спросила Катя, – какие тут могут быть особые обстоятельства? Неужели трудно позвонить или написать. Уже третий месяц нет никаких вестей. – А матери его звонила, спрашивала? – Да ну её. Она во всем и виновата. Не хочу её видеть.
Ярин понял, что надо срочно переключать внимание. – Значит, шеф все подписал?
Катя ответила не сразу, погруженная в свои невеселые мысли. Подписал.
Неожиданно запахло горелым. – Что-то пригорает! – Черт! Котлеты по-киевски. Поставил в духовку и забыл.
На противне лежали аккуратные темно-коричневые горки. – Ничего, есть вроде можно, – упавшим голосом сказал Алексей, смотря на них. – Конечно, можно, – успокоила его Катя, – остынут и поедим. А сейчас давай чай попьем с тортом. – Я хотел начать с котлет. – Никуда они не денутся. Дай мне нож.
Катя поделила торт на красивый шестиугольник, и положила два куска на тарелку. Алексею. – Куда мне столько, не съем, – запротестовал он. Cправишься. – Подпись шефа есть, энтузиазм имеется, значит, от нового дела скоро полетят пух и перья. – Не знаю, что там полетит, – уклончиво ответила Катя. – С чего думаешь начинать? Каков план действий? – Справку по конторе я уже затребовала в агентстве – раз. Завтра пойду ещё раз персонально беседовать с сотрудниками – два. – Какое они на тебя произвели впечатление? Помнишь, мы как-то говорили с тобой, что первое впечатление бывает самым верным. – Честно говоря, пока никакого. Надо ещё присмотреться, поэтому я не стану развивать данную тему. А третье… я принесла тебе, посоветоваться. Вот, смотри. – Катя достала из сумки записную книжку и протянула её Алексею, – это записная книжка убитого директора фирмы "Антиквариат и ломбард" Макеева Олега Васильевича. Мне её передала Оля, которая и обратилась ко мне с просьбой заняться расследованием этого убийства. Полистай. Что это?
Алексей внимательно пробегал глазами страницы. – Ни на один язык, который я знаю, не похож. Тайнопись какая-то. Но зачем она была нужна Макееву? – В этом и вопрос. Может быть, он занимался шпионской деятельностью?
Алексей недоверчиво усмехнулся. – Навряд ли. – Тогда что это такое? Надо разобраться. Попробую отдать на расшифровку. У нас, в агентстве штатных сотрудников по этому профилю нет. Но мы привлекаем людей из других контор, по мере необходимости. Я её завтра передам специалисту, и только после расшифровки можно будет сказать что-то определенное. – Долго будут расшифровывать? – Не знаю, зависит от сложности шифра и других специфических особенностей. Любопытнейшая вещь! Зачем директор рядовой, ничем не примечательной фирмы пользовался шифром? Загадка. – Начинаются загадки, тайны… – Так это самое интересное! Чем бы стала наша жизнь без них? Сплошной серостью. – Ты, как всегда, прав. – Котлеты уже остыли. Бери.
Кате совсем не хотелось после сладкого торта есть пригоревшие котлеты, но она не могла обидеть Алексея, и поэтому, подцепив одну из них вилкой, храбро вонзила в котлету зубы. Ей показалось, что она укусила проржавевшее железо. Но Катя быстро пришла в себя и бодро улыбнулась Алексею. – Ничего? – поинтересовался он. – Отлично. Слушай, я забыла одну вещь. Принеси мне из коридора полиэтиленовый пакет.
Когда Алексей вышел из кухни, Катя мгновенно распахнула форточку, и незадачливая котлета полетела в темноту.
Виктория открыла глаза. Было утро, и свет пробивался через плотные темно-бордовые шторы. "Где я? – было её первой мыслью. – Ах да, в квартире на проспекте Вернадского. Но почему я одна? Где он?". Внезапно она все вспомнила и нахмурилась. Резкий звонок мобильного телефона прорезал тишину.
Виктория повернула голову: на тумбочке надрывался мобильник. Она схватила трубку.
– Алле! Алле!
– Это Виктория Кричевская? – раздался приглушенный мужской голос.
– Да. – Это я. Узнала?
Виктории показалось, что её разыгрывают. Когда-то в детстве она играла в "угадайку". Но сейчас было другое. – Нет. – Ты подумала? – Над чем? Голос был гнусавым. Чувствовалось, что мужчина зажимает себе нос. – Над тем, что прислали тебе в конверте. Газетной заметке.
Викторию охватила безудержная ярость. Она схватила телефон и хотела с размаху швырнуть его о стенку, но во время остановилась и с силой нажала на кнопку. Раздались частые гудки. Виктория тяжело дышала. Она перекатилась на другой конец кровати и задумалась. Судя по всему, за неё взялись всерьез. С некоторых пор в её квартире раздавались анонимные звонки. Иногда на том конце трубки молчали, иногда делали намеки на её причастность к убийству мужа. Эти звонки выводили Викторию из себя. Она понимала, что её хотят выбить из колеи, психологически сломать и заставить уйти из холдинга. "Главное, сохранять хладнокровие, – твердила себе Виктория, но ей удавалось это с трудом. У Виктории был взрывной характер, и она легко закипала. Правда, также быстро отходила. Люди, работавшие с Викторией, знали об этом и старались не попадаться ей под горячую руку.
Виктория почувствовала, что ей стало немного легче. Она встала с кровати и накинула на себя халат, лежавший на стуле. "Пойду приму ванну, потом завтрак и – на работу" – решила она.
За завтраком Виктория смотрела в окно. День был пасмурным. "Интересно, какая погода в Лондоне? Бедный мальчик! Растет без матери. Когда мы с ним говорили в последний раз, по телефону у него даже голос дрожал". Ей показалось, что снова зазвонил телефон. Она прислушалась. Так и есть. Виктория бегом направилась в спальню. "Если опять этот, я не знаю, что с ним сделаю…" – Вика, это я. – А, привет. – Как ты себя чувствуешь? Плохо. – Может, обратишься к врачу? – Пока не стоит. – Ты не представляешь, как я вчера перенервничал за тебя. – В следующий раз не говори ерунды. Да, конечно, просто мне казалось… – Что? – Да так, ничего. Для меня главное – ты и твое самочувствие. Я тебя люблю, Вика. – Я тебя тоже.
Где-то с силой хлопнула дверь. – Да… опять звонил он. Теперь уже по мобильному. Из-за этого идиота мне придется менять номер. Правда, мне кажется, что их – двое. И сегодня звонил другой. – Ты только не волнуйся. Береги себя. Все постепенно образуется. Если что с тобой случится – я не переживу. Я тебе ещё сегодня позвоню. А завтра мы опять встречаемся в этой квартире. Пока. Целую. – Пока. – Я хочу тебя.
Виктория рассмеялась. – Пока, пока.
"Может быть, и правда все образуется". Но она прекрасно понимала, что это – только начало.
Глава 3
Самым первым смутным ощущением детства, которое помнила маленькая Вика, был блеск серебряных ложек и вилок на большом круглом столе. Солнечные зайчики играли на серебре, а Вика радостно смеялась, стуча кулачком по столу. Ее родители всегда обедали в комнате, и маленькая Вика сидела рядом с ними.
Ее мать Диана Ашотовна была армянкой, и позже она часами рассказывала подрастающей Виктории о родном Ереване, выстроенном из розового туфа, красивых узких улочках, нарядных церквях, старинных кофейных мельничках, кристально-прозрачных водах Севана. Отец Вики Cергей Константинович был крупным ученым в области биологии и занимал большой пост в Академии наук. Дочь он почти не видел, так как приходил домой поздно, когда Вика уже спала, убаюканная материнскими сказками. Она засыпала прямо у матери на коленях, слушая бесконечные истории о храбром воине Тигране, его прекрасной невесте Алите и верном друге, хитром лисе Баури.
Виктория часто слышала как мать тихо говорила отцу: "Ты с ней поосторожней, у неё формируется характер". Характер Виктории стоил десяти мальчишек. Она не терпела никаких возражений и привыкла все делать по-своему. Виктория мгновенно насупливалась, когда чувствовала, что её безоговорочное первенство кем-то оспаривается, а желания – игнорируются. Если эта угроза исходила от детей, то Виктория шла напролом: могла подраться, заорать. Но если в противостояние с ней вступали взрослые, то Виктория меняла тактику – она беспрерывно канючила, дергала, требовала, и рано или поздно добивалась своего. – Вика, – пыталась призвать её к порядку Диана Ашотовна, – Валентина Сергеевна пожаловалась, что ты опять подралась с Витей. Разве так можно! – Пусть не лезет к моим игрушкам и идет играть в другую песочницу, – возражала Вика, – он же первый начал. – Все равно девочке нехорошо драться. – Если он ещё полезет, – и Вика выразительно потрясала маленьким, но крепким кулачком.
Диана Ашотовна смущенно улыбалась и разводила руками. Она пыталась быть строгой, но у неё это получалось плохо. Вике, несравненному окошку её жизни, прощалось абсолютно все.
Когда Вика пошла в школу, то она обнаружила, что её лидерство, к которому она привыкла как к чему-то само собой разумеющемуся, здесь надо завоевывать и утверждать. И ей пришлось приложить немало сил, ума и изворотливости, чтобы добиться своего почетного первого места. Мальчишки соревновались за честь донести её портфель до дома, а девчонки поверяли свои тайны и секреты.
Окружающих поражала её внешность: темные волосы, бледное лицо и светло-голубые глаза. Знатоки-этнографы сказали бы, что тип её лица ближе всего к уэлльскому. Такие лица можно было встретить на рыцарском турнире в средневековой Англии или в старинном шотландском замке.
Учеба давалась Вике легко. "Способная девочка" – говорили учителя. "Кем ты хочешь стать?" – спрашивали знакомые. Вика пожимала плечами: "Наверное, геологом". – "Почему?" – "Люблю путешествовать. Нет, – в ту же минуту передумывала Вика, – летчицей или космонавтом". Жизнь была проста и понятна, и в этой удивительно легкой и волнующей жизни она, Виктория Беланина, была обречена быть первой.