В этот же день его перевели в палату, на больничную койку. Расположившись на кровати, он обратился к сопровождавшей его медсестре:
– Девушка, как я сюда попал? Вас как зовут?
– Меня зовут Таисия. А как попал… Вас с пробитой головой обнаружил лесник на поляне. Если бы не он, вы бы не выжили. А сейчас вроде ничего.
Девушка улыбнулась.
– Вы можете передать записку по адресу? – Павел назвал улицу. – Или на словах? Ее зовут Бригида.
Девушка взглянула на пациента и, уловив его умоляющий взгляд, сначала задумалась, потом вынула из кармана карандаш и клочок бумаги:
– Пишите. Это недалеко от меня.
Ответ пришел на следующий день. В дом Бригиды ночью попал снаряд. Никто из жильцов не выжил. Павел попросил Таисию свести его с лесником, который его нашел. Лесника, по ее словам, звали Игнатий. Девушка внимательно посмотрела на Колесникова и… решилась.
В тот же день к нему в палату зашел лесник, мужчина лет пятидесяти. Он присел на койку и прижал палец к губам, а потом наклонился к Павлу и быстро заговорил шепотом, уткнувшись губами прямо в ухо и косясь на соседей:
– Ты ведь летчик. Я с тебя снял парашют, шлем и знаки отличия, зарыл все. Иначе не знаю, что бы они с тобой сделали. Надо тебе выбираться отсюда, парень. По улицам уже полицаи ходят из местных, выслуживаются перед немцами. А я еще в Гражданскую воевал за советскую власть, а потом женился и попал сюда. Ходить можешь?
– Могу, – неуверенно ответил Колесников.
– Я тебе помогу. Тут в лесу, километрах в десяти, засели ваши, человек двадцать. Немцы о них пока не знают. Я переправлю тебя к ним, а дальше разберешься. Таисия – моя родственница, поэтому и позвала меня. Тебе повезло.
Колесникову повезло еще раз – в лесу скрывался взвод охраны соседней части и с ним трое гражданских. Лейтенанта сразу же признали за своего, дали немецкий «вальтер», другого оружия не нашлось.
Возглавлял отряд старший лейтенант Малышев, мужчина лет за тридцать.
– Надо прорываться к своим. Фронт отодвигается все дальше. – Он прислушался к далекому грохоту артиллерийских залпов. – Вчера ближе было. Пойдем по темноте. Там, километрах в пяти, поселок есть – разживемся едой, а то сухпая дня на два осталось.
Когда добрались до поселка, в окнах домов еще горел свет.
– Жиган, сходи, понюхай, что там. Прикинься дурачком, – скомандовал Малышев.
Старшина Жиганов служил раньше в диверсионном отряде Наркомата обороны, выбыл по болезни, а когда выздоровел, его направили охранять аэродром. Он обратился к одному из гражданских примерно одной с ним комплекции:
– Давай одеждой поменяемся. В форме нельзя – неизвестно, кто там сейчас.
Жиганов передал винтовку гражданскому, натянул грязный гражданский костюм, засунул в боковой карман пиджака пистолет «ТТ» и метнулся к кусты. Через несколько минут он, уже не скрываясь, вышагивал по проселочной дороге.
Дойдя до крайнего дома, стоящего на отшибе, он поднялся на крыльцо и постучал в дверь.
За дверью послышался голос хозяина:
– Кас тен?
«Говорит по-литовски, – прикинул Жиганов. – Ну да бог с ним».
– У вас есть еда? Я три дня ничего не ел. Помогите, – проговорил он просящим голосом.
В ответ раздалась ругань – смесь литовского и русского матерного.
– У меня деньги есть, я заплачу. – Жиганов знал, чем можно заинтересовать местных.
Внутри замолчали, через минуту дверь открылась, и на пороге появился мужик средних лет с керосиновым фонарем в руке.
Жиган сгорбился, изображая убогого просителя.
Хозяин намеревался что-то сказать, но не успел – Жиган врезал ему в челюсть и, затолкав мужика в сени, прикрыл за собой дверь и задвинул щеколду.
– В доме еще кто-нибудь есть? – проговорил старшина зловещим шепотом.
– Нет, я один. – Голос хозяина дрожал. Он шмыгал носом и покашливал.
– Ого, русский вспомнил! – Жиган пнул мужика по ребрам. – Иди в хату.
Его учили подавлять волю для последующего допроса – и не таких раскалывал, поэтому, зайдя в переднюю, освещенную тусклой лампочкой, «прижимистый, даже в сени свет не провел», старшина прижал хозяина к стене и приставил ему к горлу нож.
– Нам нужно продовольствие. Много. Можешь достать?
– Ты зря здесь командуешь, – перебил его мужик, тяжело дыша. – Советская власть кончилась, здесь теперь государство Литовское. Уходи по-хорошему, а то немцы тебя кончат.
«Опа-на! Немцы».
– Здесь есть немцы? Говори, сука!
Он слегка ткнул мужика ножом в шею.
– Есть, – залепетал мужик, было видно, что он окончательно сломлен. – Пять человек и грузовик.
– Где они?
– В доме бывшего председателя колхоза.
– Почему бывшего?
– Его немцы расстреляли сегодня поутру.
– Где этот дом?
– Напротив колодца. Большой, кирпичный.
В голове у Жигана завихрились мысли.
«Паковать этого – только время терять. А вдруг развяжется, пока я тут гоношусь, или придет кто… Нет уж!»
– Ну, бывай, гражданин государства Литовского.
Он резанул мужика ножом по горлу. Тот схватился пальцами за рану, как будто намереваясь ее заткнуть, глаза остекленели, и он сполз вдоль стены на пол. Жиган обтер нож об одежду хозяина и вышел прочь.
Добравшись короткими перебежками до дома председателя, Жиган затаился и начал изучать обстановку.
«Тентованный грузовик. Колесно-гусеничный, большой. В доме свет во всех окнах. Орут по-немецки. Шнапс глушат, празднуют победу, сволочи! И никакого охранения, ничего не боятся. Из жителей на улице никого – все в норы забились. Боятся. Ладно, надо двигать к своим».
Вернувшись в отряд, Жиган доложил Малышеву о возникшем раскладе.
– Их надо тепленькими брать. Пока веселятся, – добавил он в конце. – А грузовичок у них складный, на гусеницах – можно прямо по полям идти. У них и оружие, и боеприпасы, и жратва наверняка найдется. Думай, командир.
– А что тут думать, – моментально ответил Малышев. – Будем брать. – Сколько у нас гранат? – обратился он к бойцу с вещмешком.
– С десяток найдется, – ответил тот.
Дом окружили, в окна полетели гранаты. Свет погас, раздались крики раненых. Из грузовика кто-то выпрыгнул, видимо, охранник, но его тут же сразил винтовочным выстрелом один из бойцов.
– Жиган, возьми пару человек, идите в дом и добейте всех, кто там есть. Остальные к грузовику. Вперед!
Трофеи достались как по заказу: в грузовике обнаружили два ящика мясных консервов, ящик с галетами, автоматы марки «МР-40» и боеприпасы, включая гранаты.
В доме раздались выстрелы, вскоре появился Жиган.
– Что тут у вас?
– Чаша полная, – пояснил один из бойцов.
Жиган взял в руки немецкий автомат.
– Хорошая машинка, – сказал он и взглянул на небо. – Полнолуние… Ну что, двигаем, командир? А то мы тут нагремели. Неизвестно, кто еще по окрестностям шастает.
– Кто с этой машиной совладает? – спросил Малышев и посмотрел на бойцов.
– Я сумею, – вызвался один из них.
– Давай за руль, я в кабину, остальные в кузов – места там на всех хватит. Но сначала проверь бензин и фары включи.
По проселкам, а то и по бездорожью – гусеничный грузовик имел хорошую проходимость – отряд добрался до линии фронта на следующий день к полудню.
– Стреляют, и густо – сказал Жиган. – Где-то с полкилометра. Пойти посмотреть?
– Иди, только аккуратней там, – сказал Малышев. – Автомат возьми.
Грузовик стоял в небольшой лощине, бойцы набивали вещмешки, кто сколько сможет унести.
Вскоре вернулся Жиган.
– Там за контроль над шоссе дерутся, немцы на этой стороне, а наши на той. Может, прямо на грузовичке будем прорываться? Тут просека есть – проедем.
– Размечтался. Пешком будем прорываться, – буркнул в ответ Малышев. – Нас прихлопнут как мух. В кузове полно боезапаса – только клочки полетят по закоулочкам. Вот если бы самолет был… – Он взглянул на Колесникова, – то товарищ младший лейтенант перенес бы нас на крыльях мечты прямо в Москву.
Бойцы сдержанно засмеялись.
Отряд зашел в тыл к немцам и пересек линию фронта практически без потерь – лишь двое легкораненых. Свои по ним огонь не открывали, видимо, разобравшись, что к чему. Отряд разоружили и отправили в Минск, в военную комендатуру.
Все были при документах и при зарегистрированном на них оружии, поэтому бойцов опросили и отправили на переформирование.
Колесников был без документов, да еще с немецким «вальтером». Его мигом отфильтровали вместе с тремя гражданскими, и Павел оказался в одиночной тюремной камере НКВД. Два надзирателя его тут же избили. Не сильно – больше для порядка, видимо, так было принято.
Потом заявился здоровенный мужик в гражданке и представился дознавателем. Бешеный какой-то и примитивный.
– Кто тебя завербовал? Говори! – орал он и периодически бил Павла кулаком по дых. Колесников делал вид, что ему очень больно, закатывал глаза, задыхался, чтоб умерить пыл дознавателя. «Эх, сделал бы я тебя так, что сопли бы по полу размазал!», – думал он, демонстративно постанывая. Несколько раз Колесников пытался рассказать свою историю, но мужик его прерывал и снова бил в живот и по почкам.
– Говори, тварь фашистская, какое тебе дали задание?
Так продолжалось всю ночь. Потом его оставили в покое до утра следующего дня, а утром отвели к следователю.
Следователь в чине лейтенанта был суров и недоверчив. Колесникова это не удивило – военное положение обязывало. Павел рассказал ему про свои скитания. Лейтенант внимательно его слушал и задавал уточняющие вопросы, попутно заполняя бумаги. Когда Колесников закончил свой рассказ и поставил подпись под протоколом, следователь сказал:
– Ну, допустим, что ваша личность подтвердилась. Вы действительно младший лейтенант Колесников из… – Он назвал номер воинской части. – А вот что вы делали две недели на оккупированной территории? Тут ясности нет. Слова к делу не пришьешь. Ваши объяснения, как обвиняемого, тем более не пришьешь. К отряду вы присоединились позже, без документов, с немецким пистолетом. Ваш подробный рассказ о воздушном бое, о пребывании в больнице похож на правду, но кто это может подтвердить?