Хамовников изобразил на лице улыбку.
Когда очередные визитеры покинули кабинет, он облегченно вздохнул, вынул из сейфа бутылку водки и, налив полный стакан, осушил его в два глотка. Крякнув и проведя рукавом по губам, он подошел к окну и отодвинул занавеску. На дворе стояла ранняя весна, природа просыпалась и вселяла надежды на лучшее будущее.
Часть четвертая«Черный четверг»
«Сладость победы стирает горечь терпения».
Территория дивизии Кожедуба выглядела более ухоженной, чем предыдущее место службы: деревья побелены, трава скошена, дорожки посыпаны кирпичной крошкой, вдоль дорожек – щиты с красочными плакатами патриотичного содержания. Возле курилки был установлен фонарь с тремя плафонами и выключателем на столбе.
Эскадрилья разместилась в выделенном ей блоке, сразу же была поставлена на довольствие. Офицеры обустраивали новое жилье в ожидании распоряжений начальства.
На следующий день личный состав отправился принимать новую технику. К Колесникову прибежал посыльный с приказом немедленно прибыть в штабной корпус к полковнику Кожедубу.
В кабинете было изрядно натоплено. Иван Никитович сидел за письменным столом в расстегнутом кителе и задумчиво смотрел на висевшую на стене картину художника Авилова «Поединок на Куликовом поле».
Колесников доложил о прибытии, Кожедуб с места в карьер задал ему вопрос:
– Ну что же ты так неаккуратно! У тебя с этой женщиной хотя бы всерьез?
– Более чем. – Колесников присел на край стула, повинуясь жесту Кожедуба.
– Это тебя оправдывает. Никакая нормальная баба не втянет своего мужика в сомнительную авантюру. А то – раз шпион, два шпион… За тобой уже приходили следователи, сразу же после твоего убытия из части, мне уже доложили. И сюда доберутся. Не там ищут. Как писал мой друг, поэт-фронтовик:
Когда ты встал не с той ноги,
Ищи врага – кругом враги.
Кожедуб с усмешкой посмотрел на Павла, опустившего глаза.
– Не бери в голову, Паша. Разберемся помаленьку. Спорить с ними бесполезно, как с патефоном. Попробуем надавить через свое начальство. А ты за территорию части ни ногой, разве что на истребителе, а то отловят, как куропатку, и в клетку посадят. С них станется. – Он на секунду замолк. – Ладно, тут ты мне не помощник, иди к эскадрилье, полетайте там кругами, проверьте все. Двое суток на подготовку техники, потом в бой. У нас все жарче становится. Китайцы давят, американцы бомбят переправы, чтобы отсечь снабжение. Вот оттуда мы их и должны вытеснить в ближайшее время. Все, свободен.
Насчет «и сюда доберутся» Кожедуб оказался прав. Через два дня к пропускному пункту подъехал черный автомобиль. Из него вылезли двое в штатском с каменными лицами, прошли на КПП и, предъявив удостоверения сотрудников МГБ, попытались пройти на территорию части. Но, к их удивлению, дежурный сержант и не думал их пропускать.
– Не положено. Нет оснований.
– Как это «не положено»? – возмутился один их гостей, с трудом сдерживая ярость. – Мы из госбезопасности, вам предъявили документы.
Он явно не привык к подобному обращению.
– Не положено. Вас нет в списках.
Дежурный походил на газировочный автомат, в который опустили три копейки и, не получив ничего взамен, стали стучать по нему кулаком.
– Свяжите нас со своим начальством.
Сержант взялся за телефон и вызвал дежурного по части.
– Тут какие-то два гражданских прибыли. С удостоверениями МГБ. Требуют, чтобы их пропустили. Понял. – Положив трубку, он обратился к стоявшим в нетерпении посетителям: – Сейчас дежурный по части подойдет.
Вскоре появился лейтенант с красной повязкой на рукаве.
– Слушаю вас, товарищи.
Изучив удостоверения, он пояснил:
– На территорию истребительной авиадивизии может беспрепятственно проходить личный состав дивизии, представители вышестоящего командования, граждане, обладающие спецпропусками или по прямому указанию командира дивизии. Здесь спецобъект.
Несмотря на официальный тон, в голосе лейтенанта сквозила скрытая издевка. Его не смущала принадлежность посетителей к грозному ведомству. Он был заранее предупрежден Кожедубом о возможных подобных наскоках.
– У нас есть приказ об аресте капитана Колесникова, подозреваемого в шпионаже. – Из тонкой кожаной папки появился лист бумаги с печатью. – Мы обязаны выполнить приказ.
– На территории авиадивизии действуют только приказы командира авиадивизии. Доложите своему руководству, что в силу обстоятельств непреодолимой силы вы не в состоянии выполнить этот приказ. Еще вопросы есть?
– Вы можете нас связать с полковников Кожедубом?
– Можем. – Лейтенант утвердительно кивнул. – Но это мало что изменит.
На коммутаторе ответили, что телефон командира занят, и что он перезвонит, как освободится. Трехминутное ожидание привело визитеров в нервное состояние. Наконец в трубке раздалось:
– Слушает Кожедуб.
Вникнув в суть претензий, он ответил с интонацией, исключающий какие-либо уступки:
– Капитан Колесников является боевым летчиком, командиром эскадрильи, участвующей в боевых операциях. Без письменного приказа командира авиакорпуса я не вправе ослаблять боеспособность вверенного мне соединения. Честь имею.
– Что у тебя за конфликт с безопасностью, товарищ Кожедуб? Они на тебя телегу накатили, мол, препятствуешь следственным действиям по некоему капитану Колесникову. Откуда у тебя там шпионы завелись?
– Из него такой же шпион, как из меня балерина. Его уже в начале войны обвиняли в шпионаже, а потом реабилитировали. И вот опять… Не везет парню. Он со мной всю войну прошел. И сейчас командует лучшей эскадрильей. На воду дуют опера. Вы же все понимаете, товарищ генерал. А телега пришла с серьезного уровня?
– Из Владивостокского отделения. Сверху им спустили, чтобы самим не утруждаться. Видимо, не столь уж важное дело. А в чем там суть?
– Да с одной китаянкой он из контингента связался. Любовь у них. А она оказалась агентом Гоминьдана. Вот и перестраховываются.
– Для тебя это принципиально?
– Принципиально с точки зрения боеготовности дивизии. Я могу поручиться за Колесникова – пуд соли вместе съели.
– Ладно. Что-нибудь придумаем. Живите дальше.
Сработали какие-то неявные связи, закрутились бюрократические шестеренки, и вскоре в часть приехал представитель госбезопасности в форме капитана. Его допустили до Колесникова. Павла допросили, хотя допрос больше походил на беседу двух приятелей. Вскоре дело закрыли.
А через пару недель капитану Колесникову присвоили очередное воинское звание майора: Кожедуб слов на ветер не бросал. Его эскадрилье было придано еще одно звено под командованием старшего лейтенанта Полонского, личности неординарной, его отрекомендовал лично Кожедуб с самой лучшей стороны.
Александр Полонский имел аристократическую внешность: высокий лоб, прямой с небольшой горбинкой нос, большие светло-серые глаза, светлая кожа без малейшего намека на загар и правильно очерченные тонкие губы, слегка растянутые в вечной иронической усмешке.
Он воспитывался в детском доме, родителей своих не помнил – сгорели в пожаре революции, но они явно не принадлежали к рабоче-крестьянскому сословию. Полонский появлялся на людях всегда аккуратно причесанным и гладко выбритым. Его сапоги, изготовленные из мягкой дорогой кожи, были всегда начищены до блеска, форма сидела безукоризненно.
Но это не имело никакого отношения к его летному мастерству. Пилотом он был от Бога, как будто родился за штурвалом. В небе он умудрялся выписывать такие замысловатые фигуры, выкидывал такие фортели, что все только за голову хватались.
Колесников быстро сошелся с Полонским. Они варились в одном «социальном котле», разве что со сдвигом во времени, оба учились в Московском университете, Паша на философском, а Саша на филологическом факультете, участвовали в одних и тех мероприятиях, учились у тех же профессоров, знали все байки, ходившие в студенческой среде. Но Полонский, в отличие от Колесникова, университет окончил, позднее, сразу после войны.
– А что тебя привело в военную авиацию? – как-то спросил Павел. – Это как-то далековато от литературы и языков.
– Как говорится, он безудержно стремился к звездам, но всю жизнь ездил на трамвае, – с привычной усмешкой проговорил Полонский. – Меня посадили на трамвай со стандартным маршрутом. Я же хотел углубиться в литературу, жить в литературе, даже пробовал писать и посылать свои рассказы в журналы. Но везде получал отказ, в то время как бездарные сынки и дочки новоявленных столпов русской словесности всегда шли на зеленый светофор.
Как-то неуютно жить в этом мире без роду без племени – человек ниоткуда. Я попытался вычислить свою генеалогическую историю, и мне это удалось. По прямой мужской линии я происхожу из польского шляхетского рода Полонских. Прошу любить и жаловать. Я даже в Ленинграде нашел дом своего прадеда. Он был известен как журналист «Вестника Европы» во второй половине девятнадцатого века. Только не говори никому, а то меня репрессируют. Шучу…
Меня после окончания универа распределили в подмосковное захолустье учителем литературы старших классов, то есть посадили на унылый трамвай. В детстве я запоем читал Майн Рида и Александра Дюма – библиотека в детдоме была приличная, я стремился к яркой, насыщенной событиями жизни, где можно было познать себя и проявить свои таланты, а тут… «У Онегина было тяжело внутри, и он пришел к Татьяне облегчиться».
Я не доехал до этой деревенской школы, принял другое решение, чтобы потом, долгие годы не жевать перед сном сопли, жалея об упущенных возможностях: я подал документы в летное военное училище, благо в университете увлекался планеризмом. Да ты знаешь – сам из таких.