В своей работе «Две дороги – к одному обрыву» Шафаревич проанализировал и более раннее отношение либералов Запада к большевистскому режиму. Один деятель, в прошлом приверженец антирусской революции, в 1923 году посетил Россию и вывез на Запад письма 323 зэков Соловецкого концлагеря о расстрелах и истязаниях революционной власти. Сборник этих писем, полных ужаса, он разослал духовным вождям западного мира с просьбой отозваться или написать предисловие. Ромен Роллан, Герберт Уэллс, Синклер, Чапек, Бернард Шоу – ВСЕ отказались. Шафаревич приводит свидетельство Солженицына, который, оказавшись на Западе, обнаружил, что задолго до его «Архипелага ГУЛАГа» там «уже существовала целая литература на эту тему, ДЕСЯТКИ КНИГ, в т. ч. и очень яркие, но они ПОЛНОСТЬЮ ИГНОРИРОВАЛИСЬ, почти никому не были известны». О правах человека в СССР либеральный Запад вспомнил лишь в самом конце советского периода, как раз тогда, когда положение стало изменяться к лучшему. Коллективизацию, искусственный голод 1933 г. советскому режиму простили. Задержку с еврейской эмиграцией из СССР при Брежневе простить не могли. Игорь Ростиславович обращает особое внимание на трагедию коллективизации, «раскулачивание» в конце 20-х – начале 30-х годов. «Именно тогда, – пишет он, – были разрушены социальные и психологические структуры, которые труднее всего поддаются восстановлению, – индустриальная культура при благоприятных условиях усваивается в несколько десятилетий (как мы это видим в Южной Корее или Сингапуре), а КРЕСТЬЯНСКАЯ СОЗДАЕТСЯ ТЫСЯЧЕЛЕТИЯМИ». Разрушение русской деревни наряду с геноцидом 20-х годов – едва ли не главное преступление большевистского режима. Умышленное уничтожение крестьянской цивилизации, традиционного деревенского уклада жизни было идейно подготовлено левыми идеологами, Троцким, Горьким, поэтами Пролеткульта, поклонниками машин и всяческой урбанизации. Некто Гастев заявлял: «Мы должны быть колонизаторами своей собственной страны». «Сама форма левого авангардного искусства начала века, – пишет Шафаревич, – соответствовала духу такой техницистской утопии. Из живописи вытесняется живая природа, человеческий облик, их место занимали кубы и треугольники – готовые детали механизма». Об одной из постановок Мейерхольда говорили, что это был «эстетический расстрел прошлого». «Прокламировалось вообще отмирание искусства как независимой деятельности, слияние искусства и производства». Т. е. ставилась цель не только уничтожения религии, но и искусства, прежней культуры в целом, уничтожения семьи, истории, культурной памяти… Осуществлялась линия тургеневского Базарова, линия «бесов». Процессы, происходившие в СССР в 20—30-е годы XX века, были по сути аналогичны тем разрушительным процессам, которые ранее осуществлялись на Западе. Отсюда и любовь к большевизму Ромена Роллана, Бернарда Шоу, Альберта Эйнштейна. В средние века и даже в XVII веке в Англии, например, еще существовало устойчивое представление о естественных потребностях. Человек был мерой всех вещей, напоминает Шафаревич. Но затем происходит революция в сознании. Хозяйство абстрагируется от конкретной трудовой деятельности. С появлением биржи, рынка ценных бумаг собственность удаляется от человека. Единственной целью новых «индивидуальностей» – трестов, предприятий становится увеличение дохода. «Жизнь приобретает характер неограниченного, устремленного в бесконечность процесса», – пишет ученый. «Другой стороной служит беспредельное УВЕЛИЧЕНИЕ ТЕМПОВ ИЗМЕНЕНИЯ ЖИЗНИ». А каждое изменение – это разрыв с традицией. Причем заживление разрыва уже не успевает происходить. «В результате нарушается органичность развития, жизнь не опирается на традицию, развитие идет за счет абстрактной, чисто рациональной деятельности». Эту сторону духа капитализма более других развивают переселенцы, эмигранты, люди, лишенные корней, бежавшие из Франции в Германию гугеноты, пуританские переселенцы в Америку. Шафаревич с горечью констатирует торжество технологической цивилизации, радикально изменившей жизнь людей. «Вся жизнь включается как элемент в массовое производство». Человек полностью поглощен этой цивилизацией не только в работе, но и в потреблении, развлечении, отдыхе. Все организует монстр. «Как и сталинская командная система, – пишет Шафаревич, – западная технологическая цивилизация избрала ТЕХНОЦЕНТРИЧЕСКУЮ ИДЕОЛОГИЮ В ПРОТИВОПОЛОЖНОСТЬ КОСМОЦЕНТРИЧЕСКОЙ». И хотя западный путь «прогресса» более мягкий, в большей мере основан на манипулировании, чем на прямом насилии (хотя и оно играло большую роль во французской революции или колонизации незападного мира), обеими системами (большевистской и западной) «движет один дух и идеальные цели их в принципе совпадают». «Для обоих течений существенна опора на мощную технику и подавление органических, традиционных сторон жизни». В итоге «два разных, внешне резко различающихся пути ведут в принципе к одной цели».
Подчинение России стандартам технологической цивилизации тормозилось. Лично я считаю, что оно тормозилось укорененностью Православия в крестьянской массе, Самодержавием и вообще самобытностью русской цивилизации. Именно поэтому Запад создал образ России как «препятствия на пути к прогрессу человечества». Это сегодня США и другие страны стали вдруг осуждать терроризм. В конце XIX – начале XX в., наоборот, российские террористы (в значительной степени иудеи) вызывали сочувствие либерального общественного мнения Запада. Достаточно вспомнить, как либералы Франции, Англии, США дружно укрывали террориста Гартмана, выдачи которого добивалось русское правительство.
Итак, есть «две дороги к одному обрыву». Нет, нам было бы желательно не падать в ту пропасть, в которую ломится Запад. Но как избежать пути к обрыву? Игорь Ростиславович – очень серьезный и осторожный мыслитель, он не дает какого-то готового рецепта, но считает, что «надо мобилизовать опыт всех более органичных форм жизни: раннего капитализма, «третьего мира» и даже примитивных обществ». Вернуться к своей исконно крестьянской цивилизации невозможно. «Но она может стать для нас наиболее ценной моделью органически высшего жизненного уклада, у которого можно многому научиться, и главное – космоцентризму – жизни в состоянии устойчивого социального, экономического и экологического равновесия». Необходимо перейти от развития, основанного на постоянном росте, к стабильному стилю существования. По мнению Шафаревича, бэконовский принцип «покорения природы» должен быть заменен противоположным – «покорения техники». Но это означает изменение всего характера жизни, смены основного вектора, характеризовавшего движение человека с древнейших времен.
В другой своей работе «Россия и мировая катастрофа» Шафаревич говорит: т. н. универсальная, индустриальная или «технологическая цивилизация является тупиковой линией развития человечества, ведущей к его гибели». Как известно, в более раннем труде «Социализм как явление мировой истории» Шафаревич обстоятельно раскрыл и разоблачил многочисленные социалистические утопии. Анализируя же нынешнюю технологическую цивилизацию, он приходит к выводу, что самый «дух этой цивилизации: ОТРЫВ ОТ ПРИРОДЫ И ЧЕЛОВЕКА, противопоставление схемы, расчета – органическому развитию, придает этой технологической цивилизации характер УТОПИЗМА, БЛИЗКОЙ ДУХУ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ УТОПИИ».
Читая Шафаревича, чувствуешь постоянно пульсирующую мысль, глубокое проникновение в мир фактов и понятий. Я не буду разбирать одну из последних книг Шафаревича «Трехтысячелетняя загадка. История еврейства из перспективы современной России» (Санкт-Петербург, 2002 г.). Небольшая, сжато написанная (в книге всего 360 страниц), насыщенная лавиной тщательно проверенных фактов, работа «Трехтысячелетняя загадка» дает ценный анализ истории иудеев в мире в целом и в России в особенности. Остановлюсь лишь на 15-й главе «Во второй революции в России». Переворот, свершившийся в конце 1980-х – начале 1990-х годов, был, по мнению Шафаревича, не менее радикальным, чем революция 1917 г. Поистине, в перестройку Горбачева – Ельцина произошла ВТОРАЯ революция. Расчленили 1000-летнее государство, сократили все виды производства в 2 раза и больше, вырвали из рук богатейшего в мире государства почти всю его собственность, так что теперь оно владеет 10 % богатства страны. Игорь Ростиславович обращает особое внимание на период 1988–1991 гг., которые и по сей день остаются «скрытыми в некотором тумане». «Главные решения принимались за кулисами. Кто решил выдать всю сферу влияния СССР («социалистический лагерь») Западу? Это не обсуждалось, несмотря на видимость нарождающейся демократии, а участники и до сих пор об этом помалкивают. Разрешение вывозить за границу нефть (или ее продукты) и продавать там по ценам, несоизмеримым с внутренними в СССР, открыло дорогу разграблению страны. Кто его дал, под каким давлением?.. Весь этот экономически-политический переворот был произведен быстро – за 2–3 года. Важно было, чтобы основная масса народа не успела осознать, что же происходит: что их сбережения исчезнут, пенсии сократятся, как шагреневая кожа, что учителя и инженеры превратятся в «челноков», офицеры будут уволены. Всю систему тогдашних реформ один из их главных организаторов назвал «операцией, проводившейся под наркозом, без согласия больного».
На Манежной площади орали лицедеи перед 300-тысячной толпой, а за кулисами «революционный этнос» прибирал к рукам все: заводы, фабрики, природные ресурсы, телевидение, СМИ в целом. Непосредственным врагом «демократической прессы» было государство, хоть и ослабевшее, но стоявшее на пути «приватизации». Прекратилось глушение радиостанции «Свобода», и ее можно было слушать в любой точке СССР, 24 часа в сутки. Ныне она вещает даже на чеченском языке, подзуживая и вдохновляя бандитов, переименованных в боевиков национального сопротивления. И это, кстати, несмотря на дружбу с Кремлем, несмотря на сотрудничество нашего Президента с Бушем в составе т. н. «антитеррористической коалиции». Как принципиальный тезис, американский рупор провозгласил, что цель «перестройки» – «мутация русского народного духа».