Тихомиров пишет: «Народ вынес все казни Грозного (напомним, что в большинстве случаев это были казни перевертышей, предателей, стремившихся сбежать в стан врага, в Польско-Литовское государство. – В. О.) не только без протеста, но даже умел почувствовать в этом царе то, чего и доселе не понимают многие ученые историки и юристы: действительного УСТРОИТЕЛЯ земли русской. Царской идее верховной власти народ не изменял с тех пор до сего времени никогда» (с. 273). Лев Александрович написал это в 1905 г. Так что на тот момент глубокий знаток русской жизни видел, что русский народ в массе своей Царю не изменял, подобно интеллигенции.
«Россия, стертая с лица земли татарами, восстала в необычайной силе, почти чудесной, и не знавшей себе равной. Основами этого величия, основами спасения России оказалась православная вера и единоличная власть царя. Эти две силы Россия свято чтила» (с. 282).
К сожалению, с реформами Петра Первого явилось в Россию европейское умственное иго. Мы стали учениками, стали смотреть на все западное снизу вверх. И в наше так называемое «просвещение» чрезвычайно сильной струей вошло отрицание православия и самодержавия. Петр 1, как царь, по мнению Тихомирова, мог не слушать епископов или казнить их. «Но перестраивать Церковь для подчинения ее государству – не имел ни малейшего права (с. 296)… В своем отношении к Церкви он подрывал самую существенную основу своей власти – ее нравственно-религиозный характер» (с. 299). «За первое десятилетие после учреждения Синода большая часть русских епископов побывала в тюрьмах, были расстригаемы, биты кнутом и т. п.» (с. 300).
Тихомиров отмечает важную роль в развитии русской политической мысли И.С.Аксакова, М.Н. Каткова, К.Н.Леонтьева. Аксаков, в частности, четко осознавал, что связь царя и народа – это нравственная связь. Он требовал самоуправления, того, что было в допетровской, Московской Руси, требовал восстановления прав церкви, т. е. «требовал именно того, при наличности чего царская власть только и может быть верховною, выражать не произвольные побуждения царя, как человека, но требования нравственного идеала народа» (с. 319–320).
В мировоззрении Константина Леонтьева особенно ценно его понимание византийских корней русской жизни. Византизм в государстве означает самодержавие. Византизм в религии – это христианство, четко отличающееся от западных церквей, от ересей и расколов. В нашей духовной истории промыслительным был факт принятия православия от Византии в 988 году – ПОСЛЕ победы над иконоборцами и торжества Православия. Но есть еще одно важное наследие Византии. Это «наклонность византийского нравственного идеала к разочарованию во всем земном, в счастьи, в устойчивости нашей собственной чистоты, в способности нашей к полному нравственному совершенству здесь, долу… Византизм (как и вообще христианство) отвергает всякую надежду на всеобщее благоденствие народов» (с. 325). Леонтьев считает: «Монархическое начало у нас является единственным организующим началом» (с. 327).
Тихомиров приводит мнение видного знатока русского государственного права Н.М. Коркунова: «Государство есть «монополист принуждения», вследствие чего оно уничтожает (или сокращает) всякие другие случаи насилия, а потому создает свободу» (с. 331). Тем более, что государственное принуждение дисциплинируется правом и проникается этическим элементом. Когда 300-тысячная толпа на Манежной площади требовала свободы, ликвидации партийно-советского принуждения, она не представляла, что место брежневских партляйтеров займут сплошные корыстолюбцы, воры и бандиты. Теперь «воры в законе» становятся мэрами и губернаторами, а гиганты промышленности платят дань уголовникам. Произошла, как это ярко описал Говорухин, великая криминальная революция, и только монархия может спасти нас от криминально-олигархического ига.
Тихомиров учит, что основой русской психологии, русской души является религиозный, этический момент, чуждый утилитарности. «Но пока душа русского человека такова – он не может быть способен искренне подчиниться какой-либо верховной власти, основанной не на этическом начале, а потому он не способен признать над собою власть ни аристократии, ни демократии. Русский – по характеру своей души, может быть только монархистом или – анархистом… В России возможна только монархия» (с. 406).
Нравственный геноцид народа, начатый деятелями Февраля и их сообщниками – иудео-большевиками, несколько приторможенный Сталиным к концу 30-х годов и вновь развернувшийся после Августа 1991 года, побивший ныне все прежние «рекорды» разложения – есть совершенно сознательная политика мировой закулисы и ее «пятой колонны» в России. Русский народ, другие народы нашей Родины умышленно спаивают, наркотизируют, разлагают, гробят. Супостатами поставлена цель уничтожения нации, уничтожения всякой морали, всякой этики и тем самым всякой надежды на восстановление монархии – единственного средства спасения народа. Демократия – это неторопливый путь в бездну. Криминально-космополитическая демократия – это то самое УСКОРЕНИЕ, которое провозглашал лучший немец и лучший иудей М.С.Горбачев. Ускорение маразма и деградации. Бег к пропасти.
Обосновывая необходимость монархии, Л.А.Тихомиров перечисляет выгоды монархической власти по Чичерину:
1) Ею наилучше обеспечивается единство власти, а из единства власти проистекает ее сила. С единством власти связана ее прочность.
2) Монархия, по независимости своей, непричастна духу партий. Монарх стоит вне частных интересов, для него все классы, сословия, партии совершенно одинаковы.
3) …Монархия наилучше обеспечивает порядок…Монарх есть наиболее справедливый третейский судья социальных столкновений.
4) Нет… образа правления, наиболее пригодного к совершению крупных преобразований.
Это у нас на рубеже XX–XXI вв. затеяли т. н. реформы, причем радикальные реформы с поворотом на 180°, в условиях хаоса, анархии, тотальной коррупции и криминального беспредела. Что – эти реформаторы слепые, глухие или немые?
Увы, они вполне вменяемые и для своего кармана весьма умные люди. И они сознательно гробят народ и страну, испытывая к ним чувства откровенной ненависти. Как это публично выразил вице-премьер Кох, как это неизменно выражает в своих хунвэйбиновских телешоу «Культурная революция» министр Швыдкой. И все эти могильщики России – демократы и либералы, приверженцы воинствующего прогресса, враги авторитаризма и монархии.
Выдающегося русского мыслителя Михаила Никифоровича Каткова (1818–1887) Тихомиров относил не к ученым, а к публицистам. Однако этот публицист сыграл чрезвычайно важную роль в политической и общественной жизни России второй половины XIX века. В 1863 году, во время польского мятежа, Катков своим жгучим имперским словом переломил ситуацию в стране, подвергнув резкой критике вялую политику властей и особенно наместника в Царстве Польском великого князя Константина Николаевича и вдохновил генерал-губернатора Северо-Западного края М.Н. Муравьева на решительную борьбу с мятежом. В 1881 г., после убийства народовольцами Александра Второго, Катков совместно с Победоносцевым вновь переломил ситуацию, убедив нового Государя Александра Третьего в необходимости жесткой линии, помог отстоять незыблемость самодержавия. Всю свою жизнь Катков отстаивал монархические принципы.
«Монархическое начало, – писал он, – росло одновременно с русским народом. Оно собирало землю, оно собирало власть, которая в первобытном состоянии бывает разлита повсюду, где только есть разница между слабым и сильным, большим и меньшим. В отобрании власти у всякого над всяким, в истреблении многовластия состоял весь труд и вся борьба русской истории… все покорилось одному верховному началу, и в русском народе не должно было оставаться никакой власти, от монарха не зависящей. В его единовластии русский народ видит завет всей своей жизни, в нем полагает все свои чаяния» (М.Н. Катков. Имперское слово. М., 2002. С. 44).
У нас, считает Катков, всяким нововведениям упирался народ и общественные силы, «сила движения исходила от государственной власти». Государство было постоянно силой движущей, перестанавливающей обычай. «В понятиях и чувстве народа Верховная власть есть начало священное». Никакой администратор, никакое должностное лицо не имеет права присваивать себе даже крупицу Верховной власти. «В России есть только одна воля, которая имеет право сказать: «Я закон». Перед нею 70 миллионов преклоняются, как один человек. Она есть источник всякого права, всякой власти и всякого движения в государственной жизни. Она есть народная святыня… Народ верит, что сердце Царево в руке Божией» (Катков, с. 200). По мнению Каткова, «Россия сильна именно тем, что народ ее не отделяет себя от своего Государя» (там же, с. 203). Противоположность между нами и Западом, по мнению мыслителя, в том состоит, что там все основано на договорных отношениях, а у нас на вере. В понятиях и чувстве народа Верховная власть есть начало священное. Губернатор, министр и любой другой представитель администрации не может быть представителем Верховной власти. Служба Государю не может считаться исключительной принадлежностью бюрократии. Все подданные, от мала до велика, могут и должны видеть в себе слуг государевых (с. 200–201).
В 1863 г. Катков писал: «Все разнородное в общем составе России, все, что, может быть, исключает друг друга и враждует друг с другом, сливается в одно целое, как только заговорит чувство государственного единства. Благодаря этому чувству Русская земля есть живая сила повсюду, где имеет силу Царь Русской земли» (указ, соч., с. 111).
Огромное значение Михаил Никифорович придавал местному самоуправлению, являющемуся опорой Самодержавия и одновременно залогом подлинного осуществления политических и личных свобод. Вместе с тем он обнаружил, что земская реформа 1864 г. не привела к реальному самоуправлению. Как отмечают исследователи Федор Селезнев и Михаил Смолин, в катковских передовицах 80-х годов «Московские ведомости» утверждают, что «подавляющая часть населения устранена от реального участия в самоуправлении, а ЗЕМСТВА почти везде находятся в руках небольших сплоченных группировок, заботящихся лишь об удовлетворении своих корыстных интересов» (Катк