Одна из овчарок вздохнула во сне. Джорджия с вечера открыла окно, чтобы выветрился запах собачьего корма. Окно выходило в центральный двор мотеля. Легкий сквозняк приносил от забора из металлической сетки запах ржавчины, а от пустого в это время года бассейна — слабый запах хлорки.
— Кроме того, раньше у меня была доска для гаданий. Хочу поискать ее у бабушки, может, завалялась где-нибудь в моей комнате.
— Я тебе уже говорил: я не хочу разговаривать с Крэддоком. Он и так мне все сказал.
— Да нет же, — нетерпеливо перебила Джорджия. — Никто не просит тебя разговаривать с Крэддоком.
— Тогда зачем тебе доска?
— Надо попробовать найти Анну, — ответила Джорджия. — Ты сказал, что она любила тебя. Может быть она знает, как помочь нам. Вдруг она сумеет отозвать привидение.
— А-а, озеро Понтчартрэйн! Я выросла недалеко от него. Родители возили нас туда. Мой отчим удил на озере рыбу. Не помню, правда, много ли и какую. А ты часто рыбачил на озере Понтчартрейн?
Она всегда доставала его своими вопросами. Он так и не понял, слушает ли она его ответы или просто придумывает следующий вопрос, пока он говорит.
— Ты любишь рыбачить? Тебе нравится сырая рыба? Суши, например? Я суши терпеть не могу, разве что когда выпью, а потом я бываю в настроении. Отвращение маскирует влечение. Сколько раз ты бывал в Токио? Говорят, еда там ужасная — сырые моллюски, сырые медузы. Все сырое. Эти японцы не знают, что такое огонь? У тебя когда-нибудь было серьезное пищевое отравление? Думаю, было. Ты же все время в поездках. А как тебя сильнее всего тошнило? Тебя когда-нибудь рвало через нос? Да? Это самое противное. Так ты часто рыбачил на озере Понтчартрейн? Тебя отец брал на рыбалку? Понтчартрейн. Озеро Понтчартрейн. Красивое название, правда? Ты знаешь, какой самый романтичный звук в мире? Дождь на тихом озере. Прекрасный весенний дождь. Когда я была маленькой, я прямо в транс впадала, когда смотрела из окна на дождь. Отчим говорил, что не встречал никого, кто так легко впадает в транс. Каким ты был в детстве? Когда ты решил сменить имя? Может, мне тоже сменить имя? Придумай мне новое имя. Я хочу, чтобы ты звал меня так, как тебе хочется.
— Я именно так и делаю, — ответил тогда Джуд.
— Точно. Здорово. Значит, отныне мое имя — Флорида. Анна Макдермотт умерла. Это мертвая девушка, нет. Она мне все равно никогда не нравилась. Лучше буду Флоридой. Ты скучаешь по Луизиане? Забавно, мы жили всего в четырех часах лета друг от друга. Наши пути могли пересечься и раньше. По-твоему, возможно ли, чтобы мы с тобой уже были в одной и той же комнате, одно и то же время, только забыли об этом? Вряд ли, да ты ведь уехал из Луизианы еще до моего рождения.
Джуд не знал, нравилась ему привычка Анны сыпать вопросами или раздражала. Наверное, то и другое.
— Ты когда-нибудь заткнешься? — спросил он ее вновь, когда они впервые переспали. Пробило два, и она допрашивала его уже целый час. — Наверное, ты была таким ребенком, от каких мамаши с ума сходят. «Почему небо голубое? Почему Земля не падает на Солнце? Что случается с людьми после смерти?»
— Как ты думаешь, что случается с людьми после смерти? — тут же спросила Анна. — Ты когда-нибудь видел призраков? Мой отчим видел, и не раз. Даже разговаривала с ними. Он был во Вьетнаме. Говорит, там везде кишат привидения.
Она уже рассказала, что ее отчим был гипнотизером и лозоходцем, что ее старшая сестра занималась гипнозом вместе с ним и что они жили в Тестаменте, штат Флорида. Вот и все, что Джуд узнал о ее семье. Он не стремился узнать больше — ни тогда, ни позднее. Ее устраивало то, что она поведала сама. Анну он встреть три дня назад в Нью-Йорке. Он приехал в столицу штата записывать вместе с Трентом Резнором саундтрек к фильму. Легкие деньги. Потом он задержался, чтоб посмотреть шоу Трента в «Роузлэнде». За кулисами на глаза ему попалась Анна — миниатюрная, с фиолетовой помадой на губах, в кожаных штанах, поскрипывавших при ходьбе, с редкими среди готов светлыми волосами. Она поинтересовалась, не хочет ли Джуд перекусить, а когда он согласился, принесла бутерброд и спросила:
— А не трудно есть с такой бородой? Еда в волосах не путается? — Она засыпала его вопросами, еще не успев толком познакомиться. — Вот как ты думаешь, почему байкеры и многие другие парни носят бороды? Чтобы грозно выглядеть? А ведь в драке борода помешает, тебе не кажется?
— Ну, и как же она помешает? — спросил Джуд. Она схватила его за бороду и потянула. Он дернулся вниз вслед за бородой. От рвущей боли во всей нижней половине лица он чуть не закричал и стиснул зубы, сдерживая гневный вопль. Девушка отпустила его и продолжила:
— Если мне придется драться с бородатым мужиком, то первым делом я схвачу его за бороду. А с ребятами из «Зи-Зи-топ» даже я, такая маленькая, справилась бы, разом с тремя. Конечно, они попались, им теперь бриться просто нельзя: без бороды их никто и не узнает. У тебя, наверное, та же проблема. Ты — это твоя борода. В детстве я смотрела твои концерты на видео, а потом из-за этой бороды мне снились кошмары. О, идея! Если сбрить бороду, ты станешь совершенно неузнаваем. Тебе это никогда не приходило в голову? Мгновенно избавишься от гнета популярности. Плюс преимущество в драке. Вот тебе причины побриться.
— Моя борода дает мне преимущество в отношении секса, — парировал Джуд. — Моя борода снилась тебе в страшных снах, но твое счастье, что ты не видела меня без нее. Ты вообще бы не смогла спать.
— Значит, это маскировка. Ты скрываешь свое лицо. Как и имя.
— При чем тут мое имя?
— Оно не настоящее. Джудас Койн. Это псевдоним. — Она наклонилась к нему. — Судя по этому имени, ты из семьи христианских фанатиков, не иначе. Мой отчим говорит, что Библия — это чушь. Он рос в среде пятидесятников, но сам стал спиритуалистом и нас воспитал так же. У него есть маятник: он раскачивает им перед тобой, задает вопросы. По тому, как маятник раскачивается, отчим может сказать, врешь ты или нет. А еще с помощью маятника он умеет определять ауру. Моя аура — черна как грех. А твоя? Хочешь, я погадаю тебе по руке? Хиромантия — это очень легко. Самый простой фокус.
Она смотрела на его руку трижды. В первый раз она села перед ним на колени, обнаженная, среди подушек и смятых простынь. В углублении между ее грудями поблескивали капельки пота. Она разрумянилась и еще не отдышалась после их игр в постели. Анна взяла его ладонь, провела по ней кончиками пальцев, внимательно рассмотрела.
— Только взгляни на эту линию жизни, — сказала она. — Все не кончается и не кончается. Наверное, ты будешь жить вечно. Лично я не хотела бы жить вечно. Интересно, во сколько лет человек становится слишком старым? А может быть, такая линия жизни предсказывает тебе бессмертие в метафорическом смысле. То есть музыка твоя будет жить в веках, как говорят в подобных случаях. Хиромантия — наука не точная.
А потом, когда он закончил ремонтировать «мустанг» они поехали кататься в холмы над Гудзоном. Они добрались до лодочной станции, поставили машину у самого берега и стали смотреть на воду, пестрящую алмазными блестками под высоким бледно-голубым небом. Вдоль горизонта, в тысячах футов над землей, громоздились пухлые белые облака. Вообще-то Джуд намеревался отвезти Анну на прием к психиатру (Дэнни договорился), но она уговорила его не делать этого. Сказала, что такой чудесный день жаль тратить на бесполезные разговоры с врачом.
Они сидели в машине, опустив окна и приглушив звук радио. Анна взяла его руку. Она была в хорошем настроении, что случалось все реже и реже.
— После меня ты полюбишь снова, — сказала она. — У тебя будет шанс найти счастье. Не знаю, воспользуешься ли ты им. Что-то мне подсказывает, что нет. Почему ты не хочешь быть счастливым?
— Что значит «после тебя»? — спросил он. Потом ответил на ее вопрос: — Я счастлив.
— Нет, не счастлив. Ты все еще злишься.
— На кого?
— На себя, — сказала она таким тоном, будто это было совершенно очевидно. — Ты злишься на себя за то, что умерли Диззи и Джером. Хотя никто не мог их спасти от них самих. И ты все еще злишься на своего отца. За то, что он сделал с твоей матерью. И с твоей рукой.
Последняя фраза прозвучала для Джуда как гром с ясного неба.
— О чем ты говоришь? Откуда ты знаешь, что он сделал с моей рукой?
Она подняла взгляд на его лицо: веселый, хитрый взгляд.
— Я же прямо сейчас смотрю на твою руку, — сказала она, водя пальцем по шрамам на тыльной стороне его ладони. — Здесь не нужно быть ясновидящим или гением. Достаточно иметь чувствительные пальцы. Места, где кости были повреждены, легко прощупываются. Чем он раздавил тебе руку? Молотком? Кстати, кости срослись неправильно.
— Дверью в подвал. Я однажды уехал на выходные в Новый Орлеан, там проходило нечто вроде соревнования между группами. Мне было пятнадцать лет. Деньги на автобус — сто баксов — я стащил из дома. Подумал, что это не воровство, потому что мы обязательно победим и получим приз в пятьсот долларов, и тогда я верну все, что взял, да еще и с процентами.
— Ну и как?
— Третье место. Мы получили по футболке, — ответил Джуд. — Когда я вернулся домой, он отволок меня к двери и придавил ею мою левую руку. Которой я брал аккорды.
Она нахмурилась, что-то вспоминая, потом озадаченно глянула на него.
— Мне казалось, ты берешь аккорды правой.
— Теперь да. Она смотрела на него во все глаза.
— Ну, я приспособился брать их правой рукой, пока левая заживала, а потом не стал переучиваться обратно.
— Было трудно?
— Как сказать. Я не знал наверняка, заживет ли лева рука настолько, чтобы я снова смог брать ею аккорды. Выбор был простой: либо учиться играть правой, ли забыть о гитаре. А забыть о гитаре гораздо труднее.
— А где была твоя мама, когда это случилось?
— Не помню.
Ложь. На самом деле он не мог забыть, где была его мать. Она сидела за столом, когда отец схватил его и протащил через кухню к подвалу. Джуд закричал, стал звать ее на помощь, но она молча встала, зажала уши рукам и ушла в комнатку для шитья. В глубине души он не мог винить мать за то, что она не вмешалась. Он уже давно играл с огнем, и в тот раз дело было не только в ста долларах.