Он убрал руку. Джорджия уставилась в свою чашку кофе, улыбаясь смущенно, что для нее было совсем нехарактерно.
— Ты только что нарисовал портрет моей бабушки Бэмми, — сказала Джорджия. — Она тебе понравится. Мы еще успеем добраться до нее к обеду, если поспешим.
— Хорошо.
— Бабушка выглядит самым дружелюбным, самым безвредным человеком на свете. Но как она любит помучить кого-нибудь! Я жила у нее с восьмого класса, и ко мне иногда заходил мой парень Джимми Элиот — якобы поиграть в домино. На самом деле мы потихоньку пили вино. Обычно у Бэмми в холодильнике стояла открытая бутылка, оставшаяся с вечера. Она, конечно, быстро догадалась, что мы таскаем вино, и однажды налила в бутылку чернил. Джимми дал мне отпить первой. Я сделала глоток — и стала плеваться. Вся облилась этими чернилами! Когда Бэмми вернулась домой, то застала меня с сиреневыми губами, сиреневыми потеками на подбородке, сиреневым языком. Я отмывалась целую неделю. Думала, что Бэмми устроит мне взбучку, но она только смеялась.
К ним подошла официантка, чтобы принять заказ. Когда она удалилась, Джорджия спросила у Джуда:
— Каково это — быть женатым?
— Это спокойно.
— Тогда почему ты с ней развелся?
— Я не разводился. Она развелась со мной.
— Застукала тебя в постели со штатом Аляска?
— Нет. Я не изменял ей — то есть нечасто. И она не принимала мои измены близко к сердцу.
— Да неужели? Ты действительно в это веришь? Если бы ты был моим мужем и начал ходить налево, я бы швырнула в тебя первым же попавшимся под руку тяжелым предметом. И вторым. И в больницу бы тебя не повезла. Смотрела бы, как ты истекаешь кровью. — Она замолчала и склонилась над чашкой, потом спросила: — Так что же заставило ее уйти?
— Это трудно объяснить.
— Потому что слишком глупая?
— Нет, — возразил Джуд. — Скорее я недостаточно умен, чтобы объяснить это хотя бы себе самому. Что уж говорить о других. Скажем, так: долгое время я старался быть хорошим мужем. А потом перестал. И она сразу же почувствовала это.
При этих словах Джуд вспомнил, как он взял за правило засиживаться допоздна, пока жена не уставала и не отправлялась спать без него. Он прокрадывался в спальню ночью, когда она уже засыпала, — чтобы не заниматься любовью. А иногда он начинал перебирать струны гитары и напевать что-нибудь — прямо посреди ее фразы, чтобы не слушать ее. Он даже припомнил, как не выбросил порно-фильм с убийством, а оставил кассету на виду, чтобы жена могла найти ее.
— Не понимаю. Ты просто вдруг перестал стараться? На тебя это не похоже. Ты не из тех, кто без причин сдается на волю обстоятельств.
Это не было беспричинным поступком. У Джуда имелась причина, но, выраженная словами, она теряла всякий смысл. Он купил загородный дом для Шеннон — купил для них обоих. Потом купил ей сначала один «мерседес», а затем и второй: большой седан и кабриолет. Иногда на частном самолете они летали на выходные в Канны, где им подавали гигантских креветок и омаров на льду. И вдруг умер Диззи — умер страшно и мучительно. Потом разбился на машине Джером. А Шеннон по-прежнему могла войти к нему в студию и сказать: «Что-то ты плохо выглядишь. Давай махнем на Гавайи». Или: «Я купила тебе кожаную куртку, примерь». И тогда он хватал гитару, не в силах выносить эту беззаботную болтовню. Он старался заглушить ее. Он ненавидел жену — за покупки, за новую куртку, за желание отдохнуть на островах. Но больше всего он ненавидел довольное выражение ее лица, ее пухлые пальца, унизанные кольцами, ее невозмутимую озабоченность мелочами.
В самом конце, когда Диззи уже умирал, когда он ослеп, горел в лихорадке и ежечасно ходил под себя, ему вдруг пришло в голову, что Джуд — это его отец. Диззи плакал и говорил, что он не хочет быть гомосексуалистом. «Только не сердись на меня больше, — умолял он. — Папа, не сердись на меня». И Джуд успокаивал его: «Я не сержусь. Никогда не сердился». А потом Диззи умер, и Шеннон отправилась выбирать Джуду одежду и ресторан, куда они пойдут обедать.
— Почему у вас не было детей? — спросила Джорджия.
— Я боялся, что во мне слишком много от моего отца.
— Мне кажется, ты совсем не похож на него, — горячо возразила она.
Джуд обдумал это, разглядывая вилку с куском курятины.
— Нет. Характеры у нас одинаковые.
— А меня больше всего пугает то, что дети однажды должны узнать обо мне правду. Дети всегда узнают правду о родителях. Я про своих все знала.
— И что же такого узнают о тебе твои дети?
— Что я бросила школу. Что в тринадцать лет я позволила мужчине сделать из себя проститутку. Что хорошо я умею делать только одно дело — раздеваться перед толпой пьяниц. Я пыталась покончить с собой. Меня три раза арестовывали. Я воровала деньги у родной бабки, чем доводила ее до слез. Я два года не чистила зубы. Вот. И я наверняка еще что-то забыла.
— Знаешь, что подумает твой ребенок, когда узнает?! «Что бы со мной ни случилось, я обо всем могу рассказать матери, потому что с ней это уже было. И как бы дерьмово мне ни пришлось, я выживу, потому что мама справлялась с дерьмом и похуже».
Джорджия подняла голову и снова просияла улыбкой.
Ее глаза блестели радостно и задорно. О таких ее глазах Джуд и говорил несколько минут назад.
— Знаешь, Джуд, — произнесла Джорджия, потянувшись к своей чашке перевязанной рукой. У нее за спиной остановилась официантка с кофейником, чтобы подлить еще кофе. Но она не следила за тем, что делает, проверяя что-то в блокноте заказов. Джуд видел, что может вот-вот произойти, но не успел вовремя предупредить Джорджию, которая продолжала: — Иногда ты ведешь себя как очень порядочный человек, и я даже забываю о том, какая ты зад…
Официантка наклонила кофейник как раз в тот миг, когда Джорджия передвинула чашку и кипящий кофе полился прямо на бинты. Джорджия взвыла и отдернула руку, прижала ее к груди. Гримаса боли исказила лицо девушки. В глазах на мгновение появился стеклянный блеск — пустое тусклое сияние, обычно предваряющее обморок. Но уже в следующий миг Джорджия подскочила, сжимая здоровой рукой больную обожженную ладонь.
— Ты не видишь, что делаешь, сука безмозглая? — заорала она на официантку. В голосе ее вновь зазвучал густой южный акцент.
— Джорджия, — пробормотал Джуд, приподнимаясь.
Она скривилась и махнула, чтобы он сел на место. Потом двинулась в сторону туалета и намеренно толкнула плечом официантку.
Джуд отодвинул свою тарелку в сторону.
— Ладно, принесите нам счет.
— Извините, — буркнула официантка.
— Что ж, бывает.
— Извините, — повторила официантка. — Но она тоже не должна так кричать на меня.
— Она получила ожог. Я удивлен, что она не сказала ничего похуже. — Официантка поджала губы:
— Тоже мне, парочка. Я сразу поняла, что вы за публика. Но все равно обслужила вас вежливо, как всех.
— Да? И что же мы за публика такая?
— Оба хороши. Ты — вылитый торговец наркотиками. — Джуда это насмешило.
— А на девицу достаточно посмотреть — сразу ясно, кто такая. Как ты ей платишь, за час или за ночь?
Смех застрял у Джуда в горле.
— Неси счет, — сказал он. — И чтобы я твою жирную задницу больше не видел.
Она смерила Джуда злобным взглядом, скривила губы, будто собиралась плюнуть в него, потом молча развернулась и ушла. Люди за другими столиками прекратили разговоры и с раскрытыми ртами следили за происходящим. Джуд зыркнул в одну сторону, потом в другую, задерживаясь на лицах тех, кто посмел не отвести глаз, и посетители один за другим вернулись к своим тарелкам. Джуд не боялся смотреть людям в глаза. За многие годы он перевидал столько публики, что без труда выигрывал игру в «гляделки».
Теперь на Джуда смотрели лишь старик, сошедший с «Американской готики», и его толстая жена, которая по выходным могла бы подрабатывать в цирке уродов. Женщина хотя бы пыталась скрыть свое любопытство и поглядывала на Джуда искоса, притворяясь, что читает газету. Старик же откровенно пялился блеклыми глазами цвета спитого чая. Вид у него был осуждающий и в то же время довольный. Одной рукой он прижимал к горлу свой приборчик. Машинка тихо гудела. Старик как будто намеревался что-то сказать, но молчал.
— Чего надо? — спросил Джуд, когда понял, что грозный взгляд не смутит старика и не заставит заняться собственными делами.
Старик поднял брови, потом покачал головой из стороны в сторону: нет, ничего не надо. Забавно фыркнув, он, все-таки отвел глаза. Свой громкоговоритель он положил рядом с солонкой. Джуд уже отворачивался, но его внимание привлек внезапно оживший приборчик. Машинка завибрировала, и раздался громкий безжизненный голос:
— ТЫ УМРЕШЬ.
Старик замер в своей инвалидной коляске. Он, не веря ушам, непонимающе уставился на прибор. Его толстая жена выглянула из-за газеты и глянула туда же. На ее круглом и гладком лице отразилось слабое удивление.
— Я МЕРТВ, — гудел прибор, подпрыгивая на столешнице, как дешевая заводная игрушка. Старик неловко схватил приборчик, но и из-под дрожащих пальцев неслась электрическая речь: — ТЫ УМРЕШЬ. МЫ ВМЕСТЕ УПАДЕМ В ПРОПАСТЬ СМЕРТИ.
— Чего это он? — спросила толстуха. — Опять ловит какое-то радио?
Старик качнул головой: не знаю. Его взгляд переместился с громкоговорителя, лежавшего в его ладони, на Джуда. Линзы очков комично увеличивали удивленные глаза. Старик вытянул руку вперед, будто предлагая прибор Джуду. Маленький механизм не унимался:
— ТЫ УБЬЕШЬ ЕЕ УБЬЕШЬ СЕБЯ УБЬЕШЬ СОБАК СОБАКИ НЕ СПАСУТ ТЕБЯ МЫ ПОЕДЕМ ВМЕСТЕ СЛУШАЙ СЛУШАЙ МОЙ ГОЛОС МЫ ПОМЧИМСЯ В НОЧИ ТЫ НЕ ВЛАДЕЕШЬ МНОЙ Я ВЛАДЕЮ ТОБОЙ. ТЕПЕРЬ Я ВЛАДЕЮ ТОБОЙ.
— Питер, — булькнула толстуха. Она говорила шепотом, но голос ее сорвался, и, когда она сумела выдохнуть, воздух вырвался из ее горла с шипением и свистом. — Выключи его.
Питер же сидел неподвижно и протягивал прибор Джуду, словно передавал телефонную трубку.
Все взоры снова обратились на Джуда. Комнату из конца в конец пересекали волны обеспокоенного шепота. Кое-кто из посетителей даже поднялся с места, не желая пропустить ни единой детали. Джуд тоже встал, пронзенный краткой мыслью: «Джорджия». Он пошел через холл к туалету. Но вид, открывшийся из большого окна холла, заставил его позабыть обо всем. На парковке перед закусочной, почти у самых дверей, стоял пикап покойного Крэддока. Мотор работал на холостом ходу, фары на бампере включены. За рулем никого.