В ящике письменного стола Джорджия нашла то, что искала, — коробку спичек. Она склонилась над подоконником, зажигая невысокие темные свечи. Сзади на ее шортах (теперь Джуд мог разглядеть) было напечатано слово «Команда». Ее попа была упругой и крепкой после пяти лет танцев.
— Какая команда? — спросил Джуд.
Она обернулась, озадаченно хмуря брови, потом увидела, куда он смотрит, скосила глаза вниз, на собственный зад, и хмыкнула.
— По гимнастике. Поэтому я и занялась танцами.
— Это там ты научилась бросать ножи?
Во время выступлений в клубах Джорджия пользовалась сценическими реквизитом, но отлично умела обращаться и с настоящими ножами. Однажды она с двадцати футов всадила в бревно финку, чтобы похвалиться перед Джудом, и острие вошло в древесину со смачным четким звуком, за которым последовал более тихий металлический звон — мелодичная музыка подрагивающей стали.
Джорджия смущенно пожала плечами и качнула головой:
— Не-а. Это Бэмми. Она хорошо умеет бросать. Например, шары в боулинге. Мячи. Она здорово подкручивает. Ей было уже пятьдесят с лишним, а ее все звали играть подающей в команду. Никто не мог принять ее подачу. Ее научил метать ножи отец, а меня она.
Все свечи были зажжены, и Джорджия, не раздвигая простые белые занавески, на несколько дюймов приоткрыла оба окна. Тотчас же занавесками заиграл ветерок, и в комнату брызнули бледные солнечные лучи. Затем ветер стих, и вместе с ним успокоились волны приглушенного света. Свечи горели неярко, но от них распространился приятный аромат, смешанный с прохладным и свежим травянистым запахом с улицы.
Джорджия уселась на пол, скрестив ноги. Джуд опустился на колени напротив нее, хрустнув суставами.
Коробку он поставил между ними, снял крышку и вынул игровое поле. («Можно ли назвать доску „Ойя“ игровым полем?» — задумался он.) На коричневом фоне доски были нарисованы буквы, слова «ДА» и «НЕТ», солнце с маниакальной улыбкой и сердитая луна. Поверх ног Джуд установил черную пластиковую стрелку в форме пики с отверстием на конце. Передвигалась она на шарнирах-колесиках.
Джорджия сказала:
— Я боялась, что не найду свою доску. Уже лет восемь не брала ее в руки. Помнишь историю, что я тебе рассказывала, о привидении на заднем дворе?
— Про ее сестру, да?
— Угу. Я тогда испугалась до смерти, а потом мне стало любопытно. Люди все-таки странные существа. Когда я видела девочку во дворе, в смысле — привидение, я хотела, чтобы она исчезла. А потом мне захотелось снова ее увидеть. А если не ее, то кого-нибудь еще — захотелось встретиться с другим призраком.
— За тобой сейчас как раз охотится призрак. Мечта сбылась.
Она рассмеялась.
— Короче. После случая с привидением во дворе я купила в какой-то лавке эту игру. Мы с девчонками много в нее играли. В основном гадали на парней. И частенько я тайком от всех подталкивала стрелку, чтобы получались нужные ответы. Моя подружка Шерил Джейн догадывалась об этом, но всегда притворялась, будто верит, что с нами говорит привидение. Она делала большие круглые глаза, ахала и охала. Я чуть подправлю стрелку — и доска говорит ей, что один из мальчишек держит в своем шкафчике в раздевалке ее белье. Тогда она начинает визжать и кричать что-то вроде: «Я всегда замечала, что он как-то не так на меня смотрит!» — Джорджия потерла затылок, поводила головой из стороны в сторону. Потом добавила, словно невзначай: — А однажды, когда мы гадали вдвоем, только Шерил Джейн и я, доска заговорила по-настоящему. Я стрелку не двигала и ничего не трогала.
— Значит, ее двигала Шерил Джейн.
— Нет. Доска действовала сама, мы обе знали. Я сразу поняла, что это не Шерил, потому что она не разыгрывала свое обычное представление с большими глазами. Она хотела, чтобы стрелка остановилась. А когда привидение сказало нам, кем оно было при жизни, Шерил прошептала, что это совсем не смешно. Я ответила, что я тут ни при чем, и она сказала: хватит. Но руки со стрелки не убрала.
— И кто был тот призрак?
— Ее двоюродный брат Фредди. Он повесился тем летом. Ему было пятнадцать лет. Они были очень близки… Фредди и Шерил.
— Чего он хотел?
— Он сказал, что в сарае его дома лежат фотографии парней в нижнем белье. Попросил нас забрать их оттуда и подробно объяснил, где искать: под одной из половиц. Он боялся, как бы родители не узнали о том, что он голубой. Не хотел расстраивать их еще сильнее. Поэтому он и повесился: не хотел больше быть голубым. Потом он рассказал нам, что души — не мальчики и не девочки, а просто души. Сказал, что голубых вообще не бывает, а он напрасно опечалил маму. Я хорошо помню все, что он тогда сказал нам. И это слово запомнила: «опечалил».
— Так вы нашли фотографии?
— Мы проскользнули потихоньку в сарай на следующий день, нашли оторванную половицу, но под ней ничего не было. Там нас застукал отец Фредди. Он страшно разозлился, сказал, что нечего нам рыться в его сарае, и выгнал нас. Шерил потом заявила, что раз мы не нашли фотографий, значит, все это неправда и я все придумала. Ты не поверишь, как она рассердилась на меня. Только мне кажется, что фотографии нашел отец Фредди и, скорее всего, уничтожил их, чтобы никто не узнал про его сына-гомика. И кричал он на нас так, потому что испугался: вдруг мы что-то узнали и за теми фотками охотились. — Она помолчала, потом добавила: — Мы с Шерил так и не помирились по-настоящему. Делали вид, будто все в порядке, но больше не ходили вместе. Что меня вполне устраивало. К тому времени я уже спала с отцовским приятелем, Джорджем Рюгером, и мне вовсе не хотелось, чтобы вокруг меня толкались любопытные подружки и расспрашивали, откуда у меня вдруг появилось столько денег.
Занавески поднимались и опадали. Комната то светлела, то скрывалась в сумраке. На кровати протяжно зевнул, Ангус.
— Так как работает твоя доска? — спросил Джуд.
— Ты что, никогда не играл в это? — Джуд покачал головой.
— Ну, мы оба кладем руки на стрелку, — начала она объяснять и потянулась вперед правой рукой, потом передумала и отдернула руку.
Но было слишком поздно. Джуд успел поймать ее запястье. Она сморщилась, инфекция, а вместе с ней и боль поднялась уже до запястья.
Перед душем она сняла старую повязку, но еще не наложила новую. При виде ее кисти у Джуда перехватило дыхание. Рука выглядела так, словно ее не вынимали из горячей воды несколько часов: кожа набухла, сморщилась и побелела. На большой палец страшно было смотреть. В полумраке Джуду показалось, что кожа с него вовсе сошла. Он горел алым цветом, а на подушечке пальца вздулся желтый от гноя нарыв с темным, почти черным, пятном посередине.
— Господи, — выдохнул Джуд.
Бледное осунувшееся лицо Джорджии, наполовину скрытое колеблющимися тенями, было на удивление спокойным. Она отдернула руку.
— Ты хочешь остаться без руки? — воскликнул Джуд. — Хочешь проверить, смертельно ли заражение крови?
— Я уже не так боюсь умереть, как два дня назад. Смешно, правда?
Джуд открыл рот для ответа, но не нашел слов. Его внутренности сжались в тугой узел. То, что происходит с рукой Джорджии, убьет ее рано или поздно. Они оба это знали, и она не боялась.
— Смерть — не конец, — сказала Джорджия. — Теперь я знаю точно. И ты тоже.
— Но это совсем не значит, что ты должна умереть. Что не нужно заботиться о своем здоровье.
— Я не говорю, что я должна умереть. Просто в больницу я не поеду. Мы уже обсуждали это. Ты и сам понимаешь, что собак в операционную и даже в приемную врача не пустят.
— Я богат. Мы вызовем врача на дом.
— Я уже говорила тебе: я уверена, врачи мне не помогут. — Она склонилась вперед, побарабанила пальцами левой руки по спиритической доске. — А вот это важнее любой больницы. Рано или поздно Крэддок сумеет обойти собак. Скорее всего, это случится раньше, а не позже. Од придумает что-нибудь. Они не могут защищать нас вечно. Мы теряем минуту за минутой, и ты знаешь это. Я совсем не боюсь умереть, но я хочу знать, что на той стороне меня не поджидает Крэддок.
— Ты больна. От жара ты ничего не соображаешь. Эти фокусы вуду не помогут. В отличие от антибиотиков.
— Ты мне поможешь, — перебила она Джуда, глядя ему в лицо яркими живыми глазами, — если заткнешься и положишь руку на стрелку.
Джорджия сказала, что говорить будет она, и положила пальцы левой руки на стрелку рядом с его пальцами. Планшетка, вот как называется эта доска, вспомнил Джуд. Джорджия глубоко вздохнула, и Джуд взглянул на нее. Она зажмурила глаза — не так, как перед впадением в мистический транс, а будто собиралась с духом, чтобы спрыгнуть с большой высоты.
— Начали, — решилась она. — Меня зовут Мэрибет Стейси Кимболл. В течение нескольких лет, не самых веселых, я называла себя Морфина, а вот этот парень, что сидит сейчас рядом, зовет меня Джорджией, хотя меня это страшно раздражает. Но истинное мое имя Мэрибет. — Она приоткрыла один глаз на миллиметр, взглянула сквозь ресницы на Джуда. — Теперь представься ты.
Но он не успел ничего сказать — Джорджия перебила его:
— Только назови свое настоящее имя. Имя, принадлежащее твоему истинному «я». Правильные слова несут в себе силу. Силу, которая нужна, чтобы призвать мертвых в мир живых.
Джуд чувствовал себя крайне глупо. Он считал, что подобная чушь никак им не поможет, они понапрасну тратят время и ведут себя как дети. Но его карьера не раз предоставляла ему возможность выставить себя дураком. Однажды, снимаясь в каком-то видео, он с ребятами из группы — Диззи, Джеромом и Кении — в притворном ужасе бегал по полю цветущего клевера, спасаясь от гнома в грязном наряде и с бензопилой в руках. Постепенно Джуд развил в себе, если можно так выразиться, иммунитет к страху показаться смешным или глупым. И сейчас он растерялся не оттого, что не желал говорить, а потому что искренне не знал, что сказать. В конце концов, поглядывая на Джорджию, он произнес:
— Меня зовут… Джастин. Джастин Ковзински. Кажется. Хотя я не откликался на это имя лет с девятнадцати, — Джорджия снова закрыла глаза и погрузилась в себя. Между ее тонкими бровями появилась складка — зарождающаяся морщинка. Тихо, медленно она произнесла: