Джорджия не ответила. Блестящими от волнения синими глазами она смотрела на Джуда. Ангус привел их туда, куда нужно, словно он знал, кого они искали. Может быть, Ангус действительно знал? Может быть, это знала собака из черного дыма, живущая внутри Ангуса? Джорджия затрясла головой, показывая Джуду: нет, не надо. Но он не обратил на нее ни малейшего внимания и шагнул в сторону Ангуса и Рюгера.
Рюгер перевел взгляд на Джуда. Его подвижное лицо тут же загорелось от удивления и радости.
— О, господи! Вы — Джудас Койн, известный певец. У моего сына есть все ваши альбомы. Не могу сказать, что мне нравится уровень громкости, на котором он их слушает. — С этими словами Рюгер сунул палец в ухо, будто оглушенный после недавнего столкновения с музыкой Джуда. — Но должен признать, что на мальчика вы производите огромное впечатление.
— Сейчас я и на тебя произведу впечатление, сукин сын, — сказал Джуд и впечатал правый кулак в лицо Рюгера. В носу продавца что-то хрустнуло.
Рюгер пошатнулся, сложился пополам, сжимая нос рукой. Упитанная пара разошлась по сторонам, давая ему дорогу. Их сын с довольной ухмылкой выглядывал из-за плеча отца, стоя на цыпочках и стараясь ничего не пропустить.
Левый кулак Джуд утопил в животе Рюгера. Он еще не почувствовал в полной мере боль, пронзившую раненую ладонь. Он схватил торговца за пиджак, не давая тому упасть на колени, и швырнул на капот «понтиака», где стоял плакатик с текстом: «Он твой, если хочешь!!! Дешево!!!»
Когда Рюгер попытался привстать, Джуд молниеносно дотянулся до его промежности, нащупал мошонку Рюгера и сдавил пальцами. Тугое желе яичек захрустело в его руке. Рюгер подскочил и завопил. Из его ноздрей лилась темная кровь. Штанины его брюк задрались кверху, и Ангус, подпрыгнув, сомкнул челюсти на стопе продавца, потом дернул мордой, срывая с ноги мокасин.
Толстая женщина прикрыла глаза рукой, но оставили между пальцами щелку и исподтишка следила за дракой.
Он успел пару раз заехать Рюгеру в солнечное сплетение, но потом Джорджия уцепилась за его правый локоть и поволокла Джуда прочь. На полпути к «мустангу» она начала хохотать, а как только они оказались в. салоне машины, набросилась на Джуда, кусая его мочки, целуя его поверх бороды, прижимаясь к нему подрагивающим телом.
Ангус долго отказывался выпустить из зубов трофейный мокасин. Джорджия сумела выменять его на печенье, только когда они выехали из пригородов на трассу, а затем привязала ботинок к зеркалу заднего вида за кисточку.
— Нравится?
— Да уж получше, чем плюшевые игральные кости, — ответил Джуд.
Боль
Дом Джессики Макдермотт Прайс находился в районе относительно новой застройки. Вдоль улиц, которые петляли и изгибались, как кишки, стояли симпатичные в большинстве своем домики, отделанные виниловым сайдингом цвета разных сортов мороженого — ванильного, фисташкового. Они дважды проехали нужный адрес, прежде чем Джорджия разглядела номер на почтовом ящике. Дом оказался желтый, как манговый шербет, как предупредительный сигнал светофора, и определенного стиля у него не было, если не считать стилем крупногабаритную бесцветную архитектуру американских пригородов. Джуд не стал останавливаться возле дома, а проехал еще ярдов сто. Затем он свернул в первый попавшийся переулок и вскоре оказался перед незаконченной стройкой.
Там только начали возводить гараж. Из фундамента торчали ярко-желтые сосновые опоры, соединенные балками и стропилами. Сверху будущую крышу прикрывал полиэтилен. Гараж относился к недостроенному дому. Каркас дома уже начали обивать фанерой, а зияющие прямоугольники подсказывали, где располагаются окна и двери.
Джуд развернул «мустанг» капотом к улице и задним ходом въехал в бестелесный пока еще скелет гаража. Отсюда был отлично виден дом Прайсов. Джуд заглушил автомобиль. Они посидели, слушая потрескивание охлаждающегося двигателя.
Они добрались сюда от дома Бэмми довольно быстро: время приближалось к часу ночи.
— У нас есть план? — спросила Джорджия. Джуд указал на другую сторону улицы, где стояли два мусорных контейнера. Затем его палец передвинулся чуть дальше, на зеленые пластиковые баки, тоже предназначенные для сбора мусора.
— Судя по всему, завтра увозят мусор, — сказал он и кивнул в сторону дома Джессики Прайс. — А она свои мешки еще не вынесла.
Джорджия молча смотрела на Джуда. В слабом свете уличного фонаря ее глаза поблескивали и переливались, как вода на дне колодца.
— Подождем, пока она не выйдет с мусором на улицу, и заставим сесть в «мустанг».
— Заставим.
— А потом отъедем подальше. И поговорим — втроем.
— А если мусор вынесет не она, а ее муж?
— Мужа нет. Он был резервистом, и в Ираке его прикончили. Кое-что Анна все-таки рассказала мне о сестре.
— Может, у нее появился приятель.
— Если она завела кого-то и он будет на вид сильнее меня, мы подождем другого шанса. Но Анна никогда не упоминала приятелей сестры. У меня с ее слов сложилось впечатление, что Джессика жила с отцом и дочерью.
— Дочерью? — Джуд многозначительно посмотрел на розовый двухколесный велосипед возле гаража Джессики. Джорджия проследила за его взглядом. Джуд пояснил:
— Поэтому мы и не идем в дом прямо сейчас. А завтра — рабочий день. Рано или поздно Джессика останется в доме одна.
— И что тогда?
— Тогда мы сможем действовать по необходимости и нам не придется переживать, если ребенок станет свидетелем чего-то дурного.
На некоторое время оба замолчали, углубившись в свои мысли.
В зарослях пальм и кустов за домом застрекотали насекомые. Их пение — ритмичная нечеловеческая пульсация — было единственным звуком, нарушавшим тишину улицы. Первой заговорила Джорджия:
— Что мы с ней сделаем?
— Все, что будет нужно.
Джорджия опустила спинку сиденья и легла, глядя в темноту. Бон положила морду рядом с ее головой и протяжно заскулила. Джорджия погладила овчарку за ушами.
— Собакам нужно поесть, Джуд.
— Придется подождать, — ответил он, не отрывая взгляда от дома Джессики Прайс.
У него снова заболела голова, костяшки пальцев саднило. К тому же он явно переутомился, и эта усталость мешала довести до конца хотя бы одно логическое рассуждение. Мысли, как черные собаки, гонялись за собственными хвостами, описывая бесконечные бессмысленные круги.
Он в своей жизни совершал плохие поступки. Для начала можно вспомнить хотя бы то, что он посадил Анну на поезд и отправил ее умирать к родственникам. Но ничто не шло в сравнение с тем, что ему предстояло — возможно — совершить завтра. Кто знает, не закончится ли дело убийством. Оно вполне могло закончиться убийством, и в голове Джуда крутилась песенка Джонни Кэша «Блюз Фолсомской тюрьмы»: «Говорила мама мне, будь хорошим мальчиком, не играй с оружием». Джуд подумал о пистолете, оставшемся на ферме. О своем большом револьвере сорок четвертого калибра. С оружием в руках добиться ответа от Джессики Прайс было бы проще. Но будь у него оружие, Крэддок давно уговорил бы его убить сначала Джорджию, а потом себя самого. И собак тоже.
Джуд вспомнил о самом разном оружии, что он когда-то имел. О множестве собак, которые у него когда-то были. О том, как он бегал с ними босиком по холмистой земле на ферме отца, и какой восторг охватывал его, когда он вместе с собаками уносился в предрассветную даль. Он вспомнил звук винтовки отца во время охоты на уток, и как однажды, когда Джуду исполнилось девять лет, мать взяла его с собой и они убежали от Мартина. На автобусной станции мать испугалась и позвонила своим родителям, а те велели ей немедленно вернуть мальчика отцу и помириться с мужем и Господом. Отец ждал их на крыльце с винтовкой в руках, он ударил мать по лицу прикладом, а затем приставил дуло к ее левой груди. Он сказал, что убьет ее, если она снова попытается уйти, и она больше не убегала. Когда Джуд — в те годы еще Джастин — робко шагнул к двери в дом, отец остановил его и произнес: «Я не сержусь на тебя, сын, ты не виноват». Мартин взял его за плечо и прижал к себе, наклонился для поцелуя и сказал, что любит сына. Джастин автоматически ответил, что тоже любит отца.
Воспоминание об этом до сих пор заставляло Джуда морщиться. Те слова казались ему отвратительными и аморальными, такими постыдными, что он не мог оставаться человеком, который произнес их. Поэтому он изменился и стал совсем другим. Это ли самый худший его поступок — иудин поцелуй, запечатленный на щеке отца, когда лицо матери заливала кровь? Или то, что он выгнал Анну, еще хуже, чем невольный ответ на выражение отцовской привязанности? И Джуд снова оказался там, откуда начал. Он размышлял об утре завтрашнего дня и гадал, сможет ли он заставить сестру Анны сесть в «мустанг», чтобы увезти ее прочь от дома, а потом любой ценой заставить заговорить.
В машине не было жарко. Тем не менее Джуд вынужден был поминутно утирать со лба пот, заливающий ему глаза. Он наблюдал за дорогой и домом. Один раз мимо проехала патрульная машина, но «мустанг» стоял в укромном месте, в тени недостроенного гаража, и полицейский джип даже не притормозил.
Рядом дремала Джорджия, повернувшись лицом к окну. Где-то в третьем часу ночи она заметалась во сне, забормотала что-то невнятное. Потом она вытянула правую руку вверх, как ученик, старающийся привлечь внимание учителя. Повязку Джорджия сняла, и Джуд увидел, что кожа на ее кисти по-прежнему белая и морщинистая, словно она пробыла в воде много часов. Белая, морщинистая, страшная. Тем временем Джорджия задергалась, от кого-то отбиваясь. Она застонала, заскулила от страха, запрокинула голову.
Джуд нагнулся над ней, позвал по имени. Он крепко, но нежно взял ее за плечо и потряс, желая разбудить. Девушка ударила его больной рукой. Затем глаза ее раскрылись, и она уставилась на него, не узнавая. В глазах ее плавал беспредельный слепой ужас, и Джуд понял: она видит не его, а покойного Крэддока.
— Мэрибет, успокойся, — шепталой, — Ш-ш-ш. Это сон. Все хорошо. С тобой все в порядке.