Но и тут не узнают Ланселота. Гремя оружием, обступили его рыцари Круглого стола, и вот уже отточенную сталь приставили к груди рыцаря, и у горла его холодный клинок. И, видно, такое горе жило в сердце Ланселота, что шагнул он вперед не раздумывая, и вот уже брызнула его кровь на светлую сталь.
– Великая честь для истинного рыцаря умереть в Камелоте, – прошептал он, улыбаясь, как будто не в его тело впивались отточенные клинки. И уже хотел он податься грудью вперед, чтобы истечь кровью на дворе Камелота и разом покончить со всеми своими бедами, но громкий крик раздался из окна королевских покоев:
– Безумные рыцари! Так ли вам подобает встречать доблестнейшего среди вас? Прочь оружие! А вы, сэр Ланселот, отчего вы молчите? Неужто вернулись вы в Камелот, чтобы истечь кровью и умереть неузнанным? – И такая боль была в крике Гвиневеры, точно это в ее тело впились рыцарские клинки.
Тогда опустили рыцари оружие и, вглядевшись, узнали Ланселота. Гвиневера же поспешила ему навстречу и, взяв за руку, ввела в королевские покои. И так велико было нетерпение короля Артура, что, забыв свои дела, усадил он рядом с собой израненного, в лохмотьях и запекшейся крови Ланселота, и спрашивал его, и вместе со всеми рыцарями весьма дивился тем приключениям, что выпали ему и сэру Галахаду. Когда же кончился рассказ о трехдневном поединке сэра Галахада с Тремендосом Единственным, воскликнул в изумлении племянник Артура Гавейн:
– Воистину небывалое творится на белом свете! Где видано, чтобы рыцарь столь доблестный одержал небывалую победу и запропал неведомо куда?
– Не вижу в том беды, – сказал сэр Кэй. – Не указаны рыцарю никакие пути, да только куда же он мог отправиться без меча? – И добавил негромко, чтобы слышали только те рыцари, что стояли поблизости: – Нет, благородные сэры, победой тут и не пахнет. Видно, сэр Тремендос изранил сэра Ланселота, а Галахада зарубил насмерть. Вот и помутился Ланселотов разум от горя – ведь было же с ним такое однажды.
И многие рыцари согласились с ним, ибо и помыслить не могли, чтобы рыцарь-победитель оставил свой меч и отправился неведомо куда, как монах-паломник.
Когда же сэр Ланселот повел рассказ о том, сколь многим несчастным принес облегчение сэр Галахад, громкий хохот раздался в зале. Рыцарь Мордред, приемный сын Артура и Гвиневеры, выступил вперед и проговорил:
– Полно, благородный Ланселот! Уж этим-то чудом нельзя удивить нас. Стоит мне раздать этим грязным бездельникам – землепашцам и горожанам – пригоршню мелкой серебряной монеты, как они будут счастливы и без Святого Грааля. И ездить для этого на край земли совсем необязательно. Если же вы с сэром Галахадом и вправду достигли Святого Грааля, то отчего же не привезли вы эту чашу сюда, в замок славного короля Артура? Или уже не признаете вы себя рыцарями Круглого стола и подданными короля Артура?
С великой дерзостью произнес эти слова сэр Мордред. И года не прошло с тех пор, как усыновили его Артур с Гвиневерой, а уже говорил он так, словно это он, а не Артур сидел на троне. Но многие рыцари после этих слов призадумались, потому что не могли взять в толк, что за подвиг совершил Галахад. Видно, казалось им, что чаша Святого Грааля – это что-то вроде сундука, в котором никогда не переводится золото. Ланселот же, слыша их перешептывания, поник головой и не сказал более ни слова.
Видя, что он молчит, протолкнулся вперед сэр Кэй и сказал дерзко:
– Не дай мне Бог отличиться вот так-то. Потому сдается мне, что скрылся Галахад с чашею Святого Грааля. И коли верно говорят, что небывалой силой наделяет эта чаша того, кто владеет ею, то недоброе задумал юнец Галахад. И боюсь я, не зарится ли он на трон благородного Артура?
– Опомнись, сэр Кэй! – вскричала тут королева Гвиневера. – Разве не видишь ты, как ранят твои слова благородного Ланселота? И кажется мне, что зависть мучает вас, оттого что слишком быстро оборвался ваш путь к Святому Граалю. Тебе же, сын наш Мордред, и вовсе не пристало говорить в этом собрании, ибо не смеешь ты по молодости лет судить сэра Ланселота.
И подошла леди Гвиневера к Ланселоту, взяла нежной рукой его огрубевшие пальцы и молила простить рыцарей Круглого стола. Но слишком велика была обида, что по злобе и неразумию нанесли Ланселоту рыцари. Молча поднялся он и печально и гневно взглянул на тех, кто толпился перед ним. Поклонился королю и королеве, положил на колени Гвиневере меч Галахада и вышел вон.
Вот спускается он по лестницам, выходит на двор, и в смущении расступается перед ним королевская челядь, как вдруг, гремя подковами, влетает в ворота взмыленный конь, и всадник на этом коне одет не по-рыцарски, один только добрый меч бьется у бедра, и пылью покрыто лицо его и одежда. Останавливает он коня, соскакивает на землю и бежит к Ланселоту как безумный, и желтые волосы его треплются на ветру.
– О сэр Ланселот! – восклицает он. – Мигом очутился я в седле, едва услышал, что вернулся ты в Камелот. Но отчего это рубище на тебе и почему не гремит музыка в Камелоте, раз ты вернулся?
И тут узнает Ланселот верного Динадана, и обнимаются рыцари, и глядят друг на друга в волнении. Когда же успокоились оба, то рассказал Ланселот о своих странствиях и о встрече в Камелоте, и вышли они из ворот замка и долго шли, понурившись.
Но вот прошли они две или три мили, и заговорил Динадан:
– Друг мой Ланселот, – сказал он. – Чернее драконьей крови та зависть, что поселилась в сердцах у рыцарей Артура. Любого из них можешь вызвать ты на поединок и прав будешь перед Господом. Но разве не братья все мы? И разве ты, Ланселот, не лучший среди нас? Прости их. Если же нынче трудно вернуться тебе в Камелот, то вот тебе мой совет: в одном дне пути от Лондона, на берегу Темзы, неподалеку от города Виндзора, живет в лесу отшельник. Был он некогда добрым рыцарем по имени сэр Брастиас, и, уж верно, с радостью примет он славного Ланселота до той поры, пока не забудутся его обиды.
На том рыцари и порешили.
О том, что приключилось на пиру у королевы Гвиневеры
Словно черная туча опустилась на королевский дворец, когда ушел оттуда сэр Ланселот. Почувствовали сэр Кэй и другие рыцари, что близок гнев короля Артура, – ведь это из-за их клеветы покинул королевский двор славный сэр Ланселот, – и стали они хитрить и изворачиваться, чтобы отвести от себя королевскую немилость. И пошли по Камелоту разговоры о том, что не жалует Гвиневера королевских рыцарей. Один сэр Ланселот мил ей, а отчего – бог весть. И король Артур стал хмуриться и подолгу оставался один. И не стало в Камелоте пиров и увеселений. Тихо в замке, как будто умер кто-то.
Явился тогда к королеве сэр Динадан и сказал:
– Добрая королева, об одном горюем мы с вами и ждем не дождемся возвращения Ланселота, ведь нет среди ваших рыцарей равного ему. Да только не любят обычные люди, когда день за днем удается кому-то все то, о чем они и помыслить не смеют. Оттого и копится горечь в их сердцах, и зависть прорастает в них своими черными корнями. Соберите же нас всех, благородная королева! Пусть на пышном пиру найдется у вас доброе слово для каждого. И когда смягчатся сердца рыцарей и зависть перестанет жечь их, вернется сэр Ланселот ко двору короля Артура.
Так и вышло, что вскорости задала королева пир в Лондоне для рыцарей Круглого стола. И случилось на этом пиру оказаться заезжему рыцарю сэру Мадору со своим родичем сэром Патрисом, что приехали ко двору короля Артура, чтобы рассудил он их. Ведь немалое наследство досталось Патрису и Мадору, и ждали они в Камелоте, когда придет их черед и выслушает их мудрый Артур.
На диво прекрасно был убран зал, где расселись рыцари, и каждого на столе ожидало излюбленное угощение. Когда же слуги наполнили пенистым вином высокие кубки и веселый шум пира заглушил музыку, подошел к королеве сэр Мадор и сказал:
– Прекрасная Гвиневера, велика для нас честь оказаться среди рыцарей Круглого стола, но родич мой, сэр Патрис, обидчив безмерно. И сидит он угрюм и зол оттого, что думает, будто из милости усадили нас за этот стол. Но стоит вам, благородная королева, поднести ему хотя бы вот это яблоко, как тут же развеселится сэр Патрис и не станет более омрачать ваш пир насупленными своими бровями.
– Будь по-вашему, – ответила королева.
Не знала она, что страшное коварство задумал сэр Мадор – отравить своего родича руками Гвиневеры, – и уже проколол он это яблоко отравленной иглой. А задумано это все было ради наследства.
Но вот идет королева через весь зал, и так она прекрасна, что смолкают за столом разговоры и все рыцари глядят ей вслед. А она идет туда, где, нахмурившись, сидит сэр Патрис, и говорит ему Гвиневера, ласково улыбаясь:
– Какая бы забота ни томила вас, сэр Патрис, забудьте ее сегодня, ведь для веселья и приятных разговоров собрались мы. И хоть не знаю я, каким угощением угодить вам, но хоть это яблоко прошу принять от меня.
Прояснилось лицо Патриса, и склонился рыцарь в поклоне перед королевой. Но стоило ему надкусить румяный плод, как в ту же минуту страшно исказилось его лицо, начал он пухнуть, и сердце его разорвалось.
Повскакали тут все рыцари со своих мест, стыдом и гневом разъяренные до безумия, ведь каждый из них видел, что подала яблоко несчастному Патрису королева Гвиневера. А корыстный негодяй сэр Мадор вскричал:
– Поистине не в добрый час заехали мы к вам, о рыцари Круглого стола! Ибо потерял я здесь славного рыцаря из своего рода, и без отмщения не уеду я из Камелота. – И сэр Мадор при всех назвал Гвиневеру отравительницей.
От горя и позора оцепенела королева, но не могла возразить, ведь у всех на глазах подала она яблоко сэру Патрису, а как подавал ей яблоко сэр Мадор, не видел никто.
Между тем на шум и крики явился туда сам король Артур, и весьма опечалился он, когда узнал о случившейся беде.
О том, как состоялся суд в Винчестере и как стала известна правда
Вот стоит сэр Мадор перед королем Артуром и требует суда над королевой Гвиневерой, и отвечает ему благородный Артур: