Велики были щели между камнями в старой стене, и, когда вставил Ланселот в эту щель свой кинжал, славная получилась ступенька. Утвердился Ланселот на ней двумя ногами, отыскал место для второго кинжала, переступил на него. Распластался, как ящерица, по стене, присел, выдернул первый кинжал из стены, переставил его повыше…
Ступенька за ступенькой строил Ланселот свою лестницу; когда же доносились до него голоса рыцарей, что бродили в темноте по монастырю, замирал он, прижавшись к камням, и давал себе отдых.
Наконец оперся он о край узкого окна и бесшумно перескочил в комнату. Но едва он встал на ноги, как навалился на него дремавший у окна стражник. Несчастный глупец! Разве знал он, кого задумал скрутить.
Едва слышно вскрикнула в испуге Гвиневера, а стражник уже хрипит, и торчит у него в горле кинжал Ланселота.
Не было времени на расспросы, да и не спрашивала ничего Гвиневера. Быстро оглядел Ланселот покои королевы. Простыни, завесы над ложем, наряды – все пошло в ход, чтобы спуститься из окна. И вот уже бегут к лесу две тени, и вот уже скрылись они в зарослях.
Лишь около лошадей остановились королева и Ланселот. И тогда на короткий миг обняла королева своего спасителя и заплакала, – ведь темна была ночь, и не мог рыцарь видеть, как плачет его королева.
– Мой Ланселот, – сказала она наконец, когда слезы ее иссякли и дух укрепился, – не было в моей жизни часа счастливей этого. И не стану я решать, к добру или к худу увозишь ты меня отсюда, – ведь день с тобой, мой Ланселот, равен жизни.
И с тем поднялись они в седла и скакали день и ночь, покуда не встал перед ними замок Ланселота. Мигом распахнулись окованные железом ворота, тяжелый мост опустился на цепях, и едва живые от усталости въехали всадники во двор замка.
Только глупец и невежда станет объяснять рыцарю, с чего начинается война. Всякий знает, отчего загорается обидой сердце, отчего холодному клинку не терпится напиться живой крови, и не говорят тогда лишних слов рыцари, а готовятся к бою.
Лишь увидел сэр Динадан, как проскакали по мосту рядом Ланселот и Гвиневера, сразу понял он, что не снесет такой обиды король Артур. Тут же послал он людей разрыть плотину, что отделяла пруды от крепостного рва, чтобы водою наполнился он. А других Динадан послал по окрестным селам, чтобы ячмень и пшеницу свозили немедля в замок. Третьим же велел груды камней складывать на стенах, чтобы встретить врага, как полагается. И вот, когда в замке кипела работа, а из соседних деревень тянулись, громыхая, телеги, поднялся Динадан в зал, где сидели Ланселот с Гвиневерой. А за ним и сэр Грифлет, и другие рыцари, что последовали за сэром Ланселотом, вошли в этот зал и клялись в верности ему и королеве, хотя бы даже и решил король Артур идти на них войною со всей своей силой.
– Дивно это, – молвил сэр Ланселот, когда смолк в зале гул голосов, – дивно и радостно мне, ибо пришла беда, и вот-вот запоют тревогу трубачи на башнях, но нет печали в моем сердце, и мысль о смерти не приходит ко мне. Словно вернулись времена, когда собирались мы за Круглым столом и свет рыцарской доблести не угасал в Камелоте.
И с тем разошлись они, потому что велика была опасность и много было у них еще дела.
День за днем стерегут королеву Гвиневеру люди Артура. Только ночью позволяют ей остаться одной. Приходит полночь, и могучий стражник запирает окно в королевском покое и выходит от королевы, чтобы до рассвета сидеть под ее дверью.
Однако уже пробил монастырский колокол полночь, а свет в королевином покое все горел, и стражник не выходил оттуда. И тогда сэр Гавейн, которому Артур поручил сопровождать королеву и стеречь ее в монастыре, стукнул негромко в ее дверь. Но не дождался ответа сэр Гавейн, и снова стучал он и звал, и все было напрасно.
Тогда навалился сэр Гавейн плечом на узенькую дверь так, что сломался засов и едва не упал он на пол. Прочие же рыцари сбежались на шум и вслед за ним вошли к королеве.
Но пусто было в покое королевы. Один только стражник лежал у окна на полу, точно устал он стеречь Гвиневеру и уснул. Замерли в изумлении рыцари, но, увидев веревку, что свисала из окна, поняли все.
– Клянусь своими шпорами, – сказал сэр Гавейн, – либо наша стража годится только для того, чтобы стеречь курятники, либо все мы не годимся в подметки тому, кто проник к королеве.
И тут один из рыцарей нагнулся к убитому и вытащил у него из горла кинжал.
– Иисусе! – воскликнул он, поднимая кинжал к свету. – Взгляните, сэр Гавейн.
И когда Гавейн рассмотрел кинжал внимательно, кровь отхлынула от его лица.
– Не сыскать нам такой стражи, чтобы защититься от того, кто увез королеву. Герб Ланселота на этом клинке, рыцари. Пусть теперь же скачут гонцы к королю Артуру. И спаси нас Господь от великой распри.
Кто уверен в своих силах, не ждет врага затаившись. Спешит он вперед и сил чужих не считает. Бьется смело и о ранах своих не думает – будет время перевязать их, когда побежит враг. А настигнет смерть в бою – что ж, тогда и заботиться не о чем.
Нет в Британии рыцаря, кто посмел бы сказать, что таится сэр Ланселот от опасности, что боится взглянуть в глаза врагу. Но встал король Артур со своим войском против Ланселотова замка, и не показывается Ланселот в поле, и на стенах его не видно.
Подъезжают Артуровы рыцари к самым стенам, трусом и болтуном величают Ланселота, но тихо в замке, только рыцарские шлемы поблескивают между зубцов стены.
А в замке обступают рыцари сэра Ланселота, и лица их красны от гнева.
– Друг Ланселот, – говорит ему сэр Динадан, – будь ты один в замке, кто мог бы запретить тебе терпеть оскорбления от заносчивого сэра Кэя или от выскочки Мордреда? Однако много нас нынче собралось вокруг тебя, и не хуже королевской твоя дружина. Так неужели неведомо тебе, что не может доблестный воин терпеть, когда хулят его предводителя. А потому либо сам выйди в поле, либо нам вели проучить наглецов!
И рыцарь Грифлет, и сэр Гарет Белоручка, и все благородные рыцари, кто был там, требовали того же. Ланселот же сказал им так:
– Что ж, благородные сэры, не стану я больше испытывать ваше терпение. Но не спешите выехать в поле всей вашей силою. Ведь всякий скажет тогда, что Артуровы рыцари подняли меч на своего короля, и великий позор будет братству Круглого стола. Я же выеду назавтра в поле один, и коли захочет сэр Артур биться со мной, то пусть Господь поможет правому, ибо некому, кроме Господа, рассудить нас в этой распре. Ведь нет никакого позора в том, что бьются рыцари на поединке, хотя бы один из них был королем.
А в поле перед замком Ланселота стоит шатер короля Артура, и толпятся бароны в шатре с утра до вечера. И от зари до зари уговаривает сэр Мордред короля Артура идти на приступ.
– Видно, мало вы, сэр Артур, любите супругу свою Гвиневеру. Словно разбойник с большой дороги, похитил ее бесчестный Ланселот, а вам и горя мало! Да за такое оскорбление другой бы король всю землю вокруг залил бы кровью! – И так долго без устали твердил это сэр Мордред, что дивно было иным, откуда у него в языке столько силы.
Когда же начал король Артур поддаваться на уговоры приемного сына, вдруг раскатились по лагерю крики и копыта застучали у королевского шатра. Гонец в избитых доспехах соскочил с коня и шагнул в шатер.
– Государь! – проговорил он с трудом. – Стоило рыцарям покинуть Камелот, как нагрянули с севера корабли с великим множеством свирепых воинов. И хоть бьется с ним оставшееся войско, но не сдержать нам их лютую силу без подмоги.
Ошеломленный страшным известием, молчал король, и рыцари не знали, что сказать им. Один только Мордред не растерялся.
– Благородный король! – воскликнул он. – Неслыханный позор ляжет на вас, если простите вы своего оскорбителя и уйдете от стен Ланселотова замка. Доверьте половину войска мне, благородный король, и не успеете вы вернуться в Камелот, как уже сброшу я в море северных дикарей на радость голодным рыбам.
И хоть дивился король тому, как легко решился на такое дело сэр Мордред, но порадовался его мужеству и разрешил взять столько войска, сколько пожелает он. Из рыцарей же взял с собою Мордред только своих родичей, и половину пехоты увел он с собою.
Но ушел отряд Мордреда, бряцая доспехами, и отослал король Артур из своего шатра всех. О чем думал король, о чем молился – не ведали рыцари. Однако вышел он из шатра одетый для битвы, и взгляд его был тверд.
Живо подошел к нему сэр Кэй, ведь решил рыцарь, что прозвучит сейчас сигнал и завяжется наконец бой.
– Артур, государь мой, – проговорил сэр Кэй почтительно. – Сэр Гавейн и я хоть сейчас готовы на приступ. Скажите лишь, кому ударить на ворота, а кому биться на стенах? Связаны плоты, чтобы переправиться через ров, и лестницы сколочены давно.
А так как молчал король, то и сэр Гавейн указал ему в нетерпении на рыцарей, что готовы были ринуться в бой, и на пехотинцев с лестницами.
– Благородный король, – молвил Гавейн, – только неопытный оружейник калит клинок без меры. Хрупкость приходит на смену прочности, и от первого удара разлетается лезвие в куски. Смотрите, благородный Артур, не случилось бы то же и с войском, ибо довольно нагляделись мы на стены и башни Ланселотова замка и нечего нам больше любоваться на них. Уже не одни благородные рыцари, а и пехотинцы задумываются, отчего медлит король? Не сегодня завтра решат они, что невесть какие ужасы приготовил за стенами Ланселот и что медлит король оттого, что не знает, как ему одолеть Ланселотову силу.
И те рыцари, которые слышали слова Гавейна, кивали одобрительно, и каждый добавлял свое, так что немалый вышел шум.
Но вскинул король руку, и сверкнули его серые глаза, подобно рыцарским доспехам в пасмурный день. И стихли голоса.
– Полно вам греметь мечами и поднимать копья так, будто решили вы распороть облака на небе. Я, король Артур, решил нынче, что не пойдут друг на друга рыцари Круглого стола! Спрячьте мечи в ножны, сегодня я один выйду в поле!