Ловкий Кохан начал изливаться перед ней, как он тосковал и как он рад ее опять увидеть.
Житка, кокетливо погрозив пальцем и бросая на него игривые взгляды, с улыбкой его поблагодарила. Она не доверяла изменчивым мужчинам. Разговор начался резвыми шуточками.
Кохан приглашал ее на танцы на предстоящем торжестве; она жеманничала, не обещая и не отказывая.
— Мы к вам приехали праздновать свадьбу, а вы нас принимаете с кислым лицом и с болезнью, — сказал Кохан.
Житка покачала головой, поправляя свои локоны.
— Княгиня не вовремя заболела, — добавил Кохан, — но ее болезнь вероятно не опасна.
Трудно было вытянуть слово от девушки, осторожно оглядывавшейся по сторонам, так как мимо них проходили чужие, которые подслушивали и могли вмешаться в разговор.
Девушка поднялась, и Кохан пошел вслед за ней в другую комнату, находившуюся внизу, где в это время дня никого из других девушек не было.
— Во имя вашего расположения ко мне скажите, что у вас происходит? Действительно ли она больна или это вымысел?
— Прежде всего, кто вам сказал, что я к вам расположена? — возразила девушка, как будто обиженная.
Но гнев ее продолжался недолго, и Кохан сумел ее обойти. Он был красивый молодой человек, и все знали, что он любимец короля.
— Княгиня уже давно больна, — наконец, начала Житка, переложив гнев на милость. — Она не может забыть покойного мужа… Она недавно потеряла ребенка…
— Что за беда? — отозвался Кохан, стараясь обратить все в шутку. — Вместо умершего мужа будет иметь живого, а ребенка ей не придется долго дожидаться.
Девушка отвернулась от него обиженная, и ему пришлось долго вторично ее упрашивать. Впрочем, ему это не стоило больших трудов, и Житка начала рассказывать.
— Это потому, что тут все вас очень боятся, — произнесла она. — Мы знаем, какие вы люди и какое для вас имеет значение женщина, будь она хоть королевой.
— Мы не волки и не пожираем людей, — возразил Кохан смеясь, — потому что в таком случае я бы вас первую съел, так вы мне пришлись по вкусу.
Жигка смеялась. Лесть, в какой бы она форме ни была преподнесена, хоть в самой неискусной, всегда оказывает влияние. Девушка, вначале казавшаяся неприступной, засмеялась и стала ласковее. Игривая улыбка замелькала на ее губах, она вызывающе глядела на него, не вырывала своих рук и не сердилась, когда он, во имя прежнего знакомства, позволял себе обнимать ее. Она находила, что в достаточной степени соблюла свое достоинство, не поддавшись ему сразу. Они уселись рядом на скамье. Кохан снова начал расспрашивать.
— Чем больна княгиня?
Продолжительное молчание, предшествовавшее ответу, указывало, насколько Житка затруднялась ответить на этот вопрос.
— Княгиня, — шепнула девушка, опустив глаза, — она… она не хочет вторично выходить замуж. Она недавно овдовела, а про вашего короля тут рассказывают страшные вещи.
— Кто? Что? — спросил Кохан, возмущенный. — Это клевета!..
Житка, которая умела искусно подслушивать, прекрасно знала всю историю Амадеев, о которой Агнеса шепотом рассказывала.
— Клевета, — сказала она, взглянув на своего собеседника, — ну, а это кровавое происшествие с дочерью Амадея!
— Это ложь! — воскликнул Кохан, возмущенный. — Наш король невиновен.
Житка не дала ему говорить.
— Я не знаю, — произнесла она торопливо, — но при нашем дворе ваш король имеет врагов. Они настроили Маргариту против него; от них все исходит; это и есть причина ее болезни…
Кохан насупился.
— Она очень больна? Действительно ли она больна? — спросил он.
— Она больна и не со вчерашнего дня, но с тех пор как вынуждена была дать отцу слово.
— А что же будет со свадьбой? — спросил Кохан.
— Вероятно, вам придется обождать, — вздохнула девушка.
Кохан притворился, что он интересуется свадьбой ради себя лично, чтобы повеселиться и потанцевать. Он вздыхал, стараясь себе снискать доверие девушки. Ему удалось выведать от нее о роли, которую играла старая Агнеса, и даже про источник, откуда стала известна история об Амадеях, о Пеляже. Условившись с девушкой, где им снова встретиться, он отправился к королю. Но он не застал дома Казимира; маркграф, желая развлечь гостя, пригласил его с собой пойти посмотреть приготовления к турниру.
Вскоре зашел разговор о назначении дня свадьбы, с которой Казимир хотел поторопиться.
Своевольный старый Ян, не обращая внимания на болезнь дочери, хотел отпраздновать свадьбу в день святой Маргариты, как раз в день именин княгини… До назначенного им срока осталось достаточно времени, чтобы все приготовить, а также для выздоровления княгини.
Казимир должен был примириться с решением своего будущего тестя и ждать дня святой Маргариты. Между тем не жалели никаких расходов и трудов, чтобы развлечь коронованного гостя и его сотоварищей.
Город принял праздничный вид. На рынке расставлены были столы для угощения народа, музыка играла на крыльцах башен и у ворот. Почетная стража торжественно проходила по улицам. В замке назначено было пиршество и турнир, вечером же должны были танцевать и петь.
Вся эта программа соответствовала обычаям, и, несмотря на то что болезнь Маргариты всех неприятно расстроила, пришлось готовиться к ее выполнению.
Старый король надеялся на то, что болезнь не имеет грозного характера и что отдых и спокойствие восстановят силы дочери и дадут ей возможность выйти к гостям.
Казимир старался притвориться веселым, но в действительности сильно беспокоился. Когда он забывал о необходимости казаться веселым, он впадал в задумчивость и как бы каменел. Тщетно маркграф Карл старался его развлечь.
Место для турнира уже было огорожено веревками; были назначены судьи и развешаны щиты участников турнира. Маркграф вместе с гостем, в сопровождении следовавших за ними придворных, обошли всю площадь, но казалось, что польский король мало интересуется этими рыцарскими состязаниями. Они вскоре возвратились в помещения маркграфа, где могли, оставшись наедине, поговорить друг с другом. Казимир жаждал разговора. Карл живой и нетерпеливый, не умевший ни минуты оставаться без занятий, лишь только ввел своего гостя к себе в комнату, взял в руки кусок дерева и по привычке, усвоенной им с детства, начал его выпиливать.
Это было его любимым занятием, даже при гостях. Первая попавшаяся ему палка или кусок дерева служили ему для выпиливания часто довольно комичных и странных фигур.
Король глядел на него с удивлением; лицо Казимира теперь, когда они очутились вдвоем, выражало глубокую печаль.
— Маркграф, мой брат и друг сердечный, — произнес он, чувствуя необходимость излить свою душу, — вы знаете, как я дорожу мыслью породниться с вашим домом. Я мечтал об этом, еще не видевши Маргариты; теперь, узнав ее, я еще сильнее жажду этого счастья… Но… княгиня…
Карл быстро поднял глаза, устремленные на работу.
— Разве вы женщин не знаете? — отозвался он. — Они имеют свои странности, свои слабости, надо быть к ним снисходительным и многое им прощать. Маргарита недавно понесла большую потерю, лишившись ребенка. Имейте к ней снисхождение.
— Я желал бы с ней увидеться, поговорить, — произнес Казимир. — Она может быть предубеждена против меня, люди злы, и я мог бы ее разубедить и успокоить. Ведь она не так серьезно больна?
Карл, не оставляя работы, подошел к дверям и отправил своего маршалка к сестре предупредить ее о посещении жениха.
Маргарита к этому вовсе не была подготовлена; она не была одета и лежала в постели; при ней сидела старая Агнеса. Когда ей сообщили не просьбу маркграфа, а приказание, княгиня очень рассердилась на навязчивость Казимира, но, не смея противиться брату, должна была согласиться принять гостя; не говоря ни слова, лишь смерив гневным взглядом слугу, передавшего приказание брата, она позволила себя нарядить, отдав себя в руки своих камеристок.
Наскоро вынули платье, причесали волосы, принесли драгоценные вещи. Маргарита безучастно относилась к процедуре переодевания; затем она в нарядном костюме, вместо того чтобы ожидать гостя, сидя на кресле, молча и разгневанная легла на ложе, опираясь на руку.
Маркграф Карл ввел в комнату бледного Казимира. Свиту, окружавшую Маргариту, попросили удалиться в соседнюю комнату. Жених занял место против невесты. Вслед за ним несли драгоценные подарки, которые он привез с собой для Маргариты. Шесть молодых юношей, подобранных по красоте и по росту, в ярко-красных кафтанах, на которых были вышитые белые орлы герба Пястов, несли кованые ящики с приподнятыми крышками, так что видны были лежавшие внутри драгоценные вещи.
Казимир, взяв из рук первого вошедшего отрока самый красивый ящик, с улыбкой сложил его к ногам княгини. Юноши, преклонив колени, по очереди складывали у ног ее привезенные подарки. Все это вовсе не имело такого варварского вида и не похоже было на ту бедноту, о которой рассказывали Маргарите. Дрожа от волнения, не говоря ни слова, она с изумлением смотрела на драгоценные подарки.
Они действительно были достойны быть поднесенными королеве. Внутри ящиков, выбитых шелковыми тканями, искрились в дорогой, тяжелой оправе с эмалированными украшениями, огромные рубины, сапфиры, аметисты, смарагды, жемчуг различных размеров, белый и окрашенный в розовый цвет.
Вся эта роскошь не изменила настроения княгини; она слегка кивнула головой в знак благодарности, но не выказала никакой радости, не протянула руки, чтобы рассмотреть, и вообще не промолвила ни слова.
Маркграф Карл, вынув пояс из ящика, бросил его ей на колени, добавив в шутку, что она выздоровеет, если его наденет на себя. Драгоценный пояс соскользнул с ее колен и с шумом упал на пол. Никто его не поднял.
Казимир, видя подобное равнодушие, попеременно бледнел и краснел.
Маркграф полагал, что лучший способ сблизить обрученных — это оставить их наедине. Поэтому он удалился на самый конец громадной комнаты и остановился у окна, любуясь представившимся ему видом, освещенным майским утренним солнцем.