— Это было бы большим несчастием и вместе с тем большим счастьем. Эта женщина дьявольски умна; ее ум мог бы пригодиться. Она хороша, молода, король мог бы сильно к ней привязаться.
К концу речи голос Левко совсем упал, на глазах показались слезы.
— Да, женщина все может, — продолжал он, как бы разговаривая сам с собою. — Кто знает? Это было бы страшно тяжело для нас, но вы ведь слышали и читали, что мужчины отдавали свою жизнь для народа, почему же женщине не пожертвовать для него тем, что дороже жизни?
Вержинек ничего не ответил.
— Но если еще нет ничего, — воскликнул Левко, — то пусть и не будет! Я, я сам увезу ее, запру, но если это уж совершилось, я скажу ей — будь для своего народа Эсфирью, и мы простим тебе твой позор.
На следующий день они вместе отправились в Краков. Левко велел остановиться возле дома, в котором жила Эсфирь. Он не хотел ни видеться, ни советоваться с кем-либо, пока сам не переговорит с нею. С торжественным видом опекуна и судьи он вошел в комнату. Эсфирь, видевшая как он подъехал, поднялась навстречу к нему.
В ней нельзя было заметить никакого замешательства и тревоги при виде этого человека, который молча и грозно подошел к ней.
Она была одета богато и со вкусом, на лице отражались счастье и гордость. Приветствие с ее стороны было крайне холодным; она как бы догадывалась о предстоящем неприятном объяснении.
— Эсфирь! — произнес Левко каким-то деланным, не своим голосом; он знал ее еще ребенком и обыкновенно говорил с ней иначе. — Эсфирь! Я прихожу к тебе не как Левко, твой родственник и опекун, но как судья, как один из старейшин нашего рода. Скажи мне всю правду!
— Я никогда еще не унизила себя ложью, — спокойно ответила девушка, — спрашивай.
— Король… — начал Левко, пристально, глядя на нее. — Что это в городе рассказывают о тебе и о нем? Может ли это быть?
— Что рассказывают? — переспросила холодно девушка.
— Тебя называют его любовницей…
Он взглянул на нее пронизывающим взглядом; она не опустила глаз. Оба молчали, хотя, по-видимому, у девушки ответ был наготове.
— Король спас мне жизнь, — медленно произнесла она, — и он может распоряжаться этой жизнью и мной.
Из груди Левко вырвался стон.
— Так ты признаешься? — воскликнул он.
— Король полюбил меня, — говорила девушка, — а он может многое сделать для нашего народа. Я к нему почувствовала любовь и уважение.
Она опустила голову и развела руками. — Я ничего не отрицаю! Я горжусь этим! Левко плюнул и отступил на несколько шагов. Он сделал над собой усилие, чтобы сдержать себя и не произнести тут же проклятие. Девушка гордо и спокойно смотрела на него. Отойдя на несколько шагов, еврей бросился в кресло и закрыл руками лицо. Он оплакивал унижение и позор своей крови, но ни слова не произнес.
Эсфирь приблизилась к нему.
— Левко, успокойтесь, — промолвила она, — если в этом и есть позор, то он падает на меня одну, но я осталась верной дочерью Израиля; вы меня оторвать от него не можете, ибо вам пришлось бы опасаться его мести. Не плюйте на женщину, которая, быть может, облагодетельствует весь наш народ! Левко молчал, продолжая сидеть в том же положении. Наконец, он превозмог себя, открыл лицо и встал.
— Не стану тебя проклинать, — произнес он, — пусть Бог нам будет судьей! Ты держишь в своих руках сердце короля. Не бросай же его. Ни одна женщина не умела до сих пор привязать его к себе, не упускай его, удержи навсегда. Этим ты только заслужишь наше прощение.
— Прощение? — гордо повторила девушка. — Вы должны меня благодарить, а не прощать.
Левко опустил голову, как бы побежденный. Строгое выражение лица, с которым он явился сюда, мало-помалу пропадало. Он все больше превращался в еврея, считающего барыши от принесенной жертвы.
Эсфирь следила за этой переменой, как будто заранее была в ней уверена.
— Король тебя любит, — медленно начал Левко, — делать нечего, если оно так случилось. Кто знает? Быть может, это твое назначение. Сделай же так, чтобы он тебя горячо любил, будь для него всем, пусть он найдет в тебе то, что искал всю жизнь! Если он тебя бросит…
— Не бросит меня, — прервала Эсфирь. — Те, которых он брал и скоро покидал, не любили его так, как я. Он знает, что мое сердце принадлежит ему. Те любили его ради почета, богатства, власти, а я люблю в нем человека, а не монарха; но как король и владыка, он станет милостивым и для всего моего народа!
Левко слушал, наклонив голову. Он чувствовал, что стоящая перед ним женщина овладела сердцем короля не только благодаря своей красоте, но и уму, который проглядывался во всех ее словах.
Что же еще мог он сказать? Накинув плащ он уже собирался уходить, но Эсфирь его задержала.
— Левко! — сказала она. — Наши хотели придти ко мне, но я перед всеми закрыла дверь и тебя лишь одного впустила. Ты человек умный. Защити меня перед ними; скажи им, чтобы они меня не проклинали и не отталкивали от себя, чтобы напрасно не старались удалить меня от короля. Не принуждайте меня разорвать те нити, которые меня соединяют с вами. И не заставляйте меня уйти от вас.
Левко лишь кивнул головой, как будто ему трудно было выговорить слово, и молча вышел. Очутившись на улице, он остановился в колебании, не зная куда пойти: к своим или к Вержинеку. Сначала он отправился к краковскому раввину.
Вержинек, постоянно занятый торговыми и городскими делами, прождал его до вечера. Когда Левко вошел, он по его изменившемуся сморщенному лицу сразу догадался, что слухи оказались верными. Он не стал расспрашивать и ждал. Левко трудно было произнести слово, которого он все еще стыдился. Они долго так просидели, лишь изредка обмениваясь короткими замечаниями о посторонних вещах, мало их интересовавших; один ждал вопроса, другой хотел услышать весть, но сам не спрашивал, не желая задеть больное место своего собеседника.
Они грустно смотрели друг на друга. Наконец, Левко поднял руку, ударил ею о другую и при этом вздохнул.
— Значит правда? — почти шепотом спросил Вержинек.
Еврей только кивнул головой.
— Если это так, — произнес хозяин дома, — то берегитесь препятствовать королю, вы его этим только восстановите против себя. Не предпринимайте ничего, не ропщите. И вы заслужите его расположение.
— Только, ради Бога, не невольте меня идти к нему ни сегодня, ни завтра, — отозвался Левко, — он по моему лицу догадался бы о скорби и о том горе, которое он причинил мне. А разве мы можем ему препятствовать? Можем ли негодовать? Мы? Которые за причиненные нам срам, за наше поношение, должны низко кланяться ему и быть благодарными.
Горькая улыбка искривила его лицо.
— Свершилось, делать нечего!
На другой день утром к Вержинеку пришел Сухвильк, который из всего, что слышал в королевском дворце, заключил, что эти прискорбные слухи были на чем-то основаны. Опечаленный, он пришел услышать подтверждение.
— Так правда то, что говорят? — спросил ксендз Ян.
Вержинек был подготовлен к подобного рода вопросу.
— Правда или неправда, — ответил он, — нам, верным слугам короля, непристойно знать то, что он от нас скрывает. Пока король мне не скажет: выплати из имеющихся у тебя арендных денег такую-то сумму Эсфири, пока он ее не признает, до тех пор я ничего не вижу и ни о чем не знаю.
— Но я-то не могу притворяться и делать вид, что ни о чем не знаю, — возразил ксендз Сухвильк. — На меня и так нападают, что я на все сквозь пальцы смотрю, что же скажут теперь, если я буду молчать?
— Вы можете ответить, что не считаете себя вправе допытываться у короля, — произнес Вержинек.
— Нет! — воскликнул Сухвильк, — пускай он на меня рассердится, я не боюсь, я должен сказать ему то, что велит мне моя совесть!
— И все это ни к чему не послужит, — рассмеялся краковский советник, — он только упрямее станет. Хуже всего — преувеличивать опасность и из мухи делать слона.
— Так по-вашему, это пустяки! — с негодованием воскликнул Сухвильк. — Кто знает, какое влияние эта женщина может иметь на него? Говорят, что у нее совсем не женский ум.
— Про нее ничего плохого не говорят, — тихо сказал Вержинек.
— Вы его защищаете? — спросил ксендз Ян.
— Не стану его осуждать, — ответил советник.
Оба замолчали. Вержинек старался любезностью и хорошим приемом умилостивить нахмуренного прелата, но тот вскоре попрощался с ним, заметно недовольный и озабоченный.
Вечером король ужинал в обществе своих самых близких людей. Рядом с ним сидел ксендз Сухвильк и Вацлав из Тенчина; в числе гостей был и владелец Мельштина.
Король был в хорошем расположении духа, и редко случалось видеть его таким веселым и счастливым, как в этот день; он подстрекал других к веселью, и казалось, он хотел, чтобы и другие разделили его радость. Заметив озабоченное, странно суровое выражение лица Сухвилька, резко выделявшееся среди этой веселой обстановки, король несколько раз попытался завязать с ним разговор.
Ужин протянулся долго. Когда Казимир встал, и свита последовала во внутренние покои, Сухвильк тоже пошел за ним. Все остальные поняли, что им следует удалиться.
— Хотя, быть может, теперь, время неподходящее для объяснений, — сказал Сухвильк, оставшись наедине с королем, — но моя привязанность к вам не позволяет мне дольше молчать.
Казимир повернулся к нему и ждал продолжения.
— Мне кажется, что вы не можете меня упрекнуть в том, что я когда-нибудь вмешивался в дела, относительно которых вы не спрашивали моего совета, но сегодня…
— Продолжайте, прошу вас, — прервал король.
— Оскорбительные для вашего величества слухи носятся по всему городу, — говорил ксендз, — и, кажется, они не без основания. Милостивый король, возможно ли это? Эта Эсфирь?
— Что же Эсфирь? — перебил король. — Разве она живет во дворце? Разве я намерен сделать ее королевой? Неужели мне уж нельзя быть человеком?
— Ваши враги, милостивый король…
— Я думаю, — со смехом ответил король, — что я им доставил громадное удовольствие, дав им в руки такое оружие против себя!