национальной безопасности. Кроме того, они были согласны на неголосующие акции{515}.
Сделку подписали 20 мая, всего три недели спустя после того, как Ленг впервые встретился с главой CIC Лу Цзивэем 30 апреля. CIC должна была инвестировать через свою дочернюю компанию с оптимистичным названием «Чудесные пекинские инвестиции» (Beijing Wonderful Investments). Аналитик, знакомый с деятельностью CIC, подсчитал, что за эти три недели переговоров Китай пополнил свои резервы еще на $15 млрд, так что менеджеры фонда были слишком озабочены тем, куда бы вложить эти деньги, чтобы торговаться{516}.
Для Blackstone этот внезапный успех имел огромное значение. Компания на несколько лет отставала от своих конкурентов, таких как Carlyle, KKR и TPG, в развитии бизнеса в Азии. Теперь же она фактически без всяких условий получила одобрение китайского правительства – официальное благословение, открывавшее перед ней путь ко множеству инвестиционных возможностей в Поднебесной. Сделка решила еще одну проблему: выплату Питерсону его доли. До того момента банки считали, что, исходя из спроса инвесторов, $4 млрд близки к максимальной сумме, которую Blackstone могла собрать в ходе IPO, и весомая часть этих денег должна была пойти в казну компании, а не в карманы партнеров. Благодаря дополнительным $3 млрд от китайского правительства Blackstone могла продать на 75 % больше акций, чем планировалось изначально, что позволяло Питерсону и другим партнерам реализовать намного большую часть принадлежащих им долей. Теперь Blackstone предполагала выручить за акции около $7,6 млрд, и почти $4,6 млрд из них должны были пойти ее партнерам.
В обмен на разрешение Питерсону продать свою долю в пропорции большей, чем у других партнеров, Джеймс попросил его сократить эту долю в преддверии IPO. Переговоры вел сын Питерсона, банкир по профессии, и, немного поторговавшись, они сошлись на 15 %-ном сокращении.
«Я сказал, что хочу открыто смотреть в глаза другим партнерам, – говорит Питерсон. – Ведь я получал больше ликвидности, чем они»{517}. После обналичивания принадлежащего ему пакета акций в ходе IPO доля Питерсона в компании должна была уменьшиться до 4,2 %, и он подтвердил, что в конце 2008 г. официально уйдет в отставку. Шварцман оставался с 23,3 %, Джеймс с 4,9 %.
Однако остальные сюрпризы были далеко не столь приятными, как китайская увертюра.
Пока Blackstone вела переговоры с китайцами, у сотрудников SEC, проверяющих проспекты эмиссий и прилагающуюся к ним финансовую отчетность, возникли возражения против использованной Blackstone уловки – рассчитывать прибыль на основе прогнозов. Банкиры Blackstone с самого начала не были в восторге от этой идеи, считая, что ее будет трудно объяснить инвесторам. Представители регулирующего органа также сочли такой подход чересчур мудреным и пригрозили компании отказом. Поэтому, едва завершилась тяжелая работа по подготовке предварительного проспекта IPO со всеми финансовыми данными, как Джеймсу снова пришлось вернуться к чертежной доске и по-новому представить финансовую отчетность и реструктуризацию компании. Снова взяв на себя множество расчетов, он придумал новую схему. Согласно ей, партнеры должны были обменять свои доли в прибылях от прошлых инвестиций на дополнительные пакеты акций в новой организационной структуре – сложный обмен, которого первоначально он пытался избежать. В конечном итоге компания использовала формулу, основанную на исторической средней доходности своих инвестиций. Схема получилась прозрачной и достаточно справедливой, чтобы получить одобрение партнеров, и 21 мая Blackstone дополнила проспект новым вариантом финансовой отчетности. На с. 83 вскользь упоминалось о том, что Blackstone больше не будет опираться на новые правила бухгалтерского учета{518}.
Только избавились от этой головной боли, как в Вашингтоне назрела другая проблема, поставившая под угрозу срыва IPO как таковое.
Бизнес прямых инвестиций с давних пор пользовался двумя важными налоговыми льготами. Во-первых, его компании могли вычесть процентные платежи по долговым обязательствам из налогооблагаемой базы, что давало им преимущество перед компаниями, осуществлявшими финансирование с большей долей акционерного капитала. Во-вторых, поскольку бóльшую часть денег партнеры в компаниях прямых инвестиций зарабатывали в форме фиксированной доли вознаграждения (20 % от инвестиционной прибыли), то и бóльшая часть их дохода облагалась налогом на прирост капитала. Вместо того чтобы платить максимальную ставку в 35 % подоходного налога, предусмотренную в США для граждан с высоким уровнем доходов, они платили с большей части своих доходов всего 15 % налога на прирост капитала. Аналогичные правила существовали и в Великобритании, поэтому в обеих странах воротилы бизнеса прямых инвестиций, как метко заметил управляющий одним британским инвестфондом, платили налоги по более низким ставкам, чем их уборщицы.
Помимо этих давних налоговых традиций, Fortress и Blackstone извлекали выгоду из налогового законодательства, изначально предназначенного для партнерств, работащих в нефтегазовой отрасли и занимающихся инвестициями, что позволяло им избежать корпоративного налога на прибыль при выходе на публичный рынок.
На протяжении предыдущего года разные сенаторы и конгрессмены не раз выступали с идеей изменить налоговый режим для доходов в форме фиксированной доли вознаграждения, который применялся к управляющим фондами прямых инвестиций и хедж-фондами. Пресса была полна историями о гуру из хедж-фондов, заработавших за 2006 г. больше $1 млрд, а Fortress в ходе IPO раскрыла информацию о том, что трое ее основателей, Уэсли Эденс, Питер Бриджер-младший и Майкл Новограц, а также двое других старших менеджеров незадолго перед IPO получили от компании $1,7 млрд{519}.
Льготный режим, связанный с налогом на прирост капитала, не был исключительной привилегией управляющих фондами прямых инвестиций и хедж-фондами. Он проистекал из общих принципов налогового законодательства и законодательства о партнерствах, а также поразительного разрыва в ставках налогов на обычный доход и на прирост капитала. Фиксированная доля вознаграждения состоит из инвестиционной прибыли, которая в целях налогообложения рассматривается как прирост капитала, а закон о партнерствах разрешает распределение прибылей среди различных категорий партнеров по усмотрению партнерства. Например, во многих семейных и других компаниях, организованных как партнерства, руководители получают бóльшую долю прибыли – будь то обычные доходы или прирост капитала, – чем пассивные собственники-партнеры, независимо от того, инвестировали ли руководители собственный капитал или нет. То же самое верно для многих партнерств, инвестирующих в сферу недвижимости. Следовательно, изменение законодательства для управляющих фондами прямых инвестиций и хедж-фондами потребовало бы создания отдельного закона специально для них или более глубокого пересмотра всего налогового законодательства{520}.
Тем не менее это казалось несправедливым. Почему самые богатые должны были платить налоги по самой низкой из возможных ставок? Даже бывший министр финансов США и бывший сопредседатель совета директоров Goldman Sachs Роберт Рубин утверждал, что фиксированная доля вознаграждения, по сути, представляет собой жалованье партнеров и должна облагаться налогом как обычный доход{521}. С политической точки зрения повышение налогов для кучки богатеев также было заманчивым, поскольку такая мера позволила бы увеличить поступления в бюджет и успокоить избирателей, возмущенных огромными прибылями финансистов.
Политическая ситуация для компаний прямых инвестиций обострилась после череды приобретений операторов больниц и домов престарелых, осуществленных KKR, Carlyle и другими. Международный профсоюз работников сферы обслуживания (Service Employees International Union, SEIU) – пробивная организация, работающая над объединением в профсоюзы сотрудников вышеуказанных секторов, – увидел возможность добиться уступок от новых владельцев, держа их под политическим прицелом, и бросил все силы на поддержку налоговой реформы. В мае представители SEIU выступили перед Конгрессом США, обвинив фонды прямых инвестиций в том, что они плохо обращаются с персоналом и подвергают риску обитателей домов престарелых. Несколько дней спустя еще более крупная Американская федерация труда – Конгресс производственных профсоюзов – присоединилась к хору недовольных, представив в SEC 13-страничное письмо, в котором утверждалось, что Blackstone подпадает под Закон об инвестиционных компаниях 1940 г., регулирующий деятельность обычных инвестиционных фондов.
Хотя давление со стороны профсоюзов было мощным, но те, кто внимательно следил за дебатами в конгрессе, утверждают, что катализаторами, побудившими его к конкретным действиям, стали вечеринка Шварцмана и предстоящее IPO Blackstone.
«Это все вечеринка Стива, – говорит Генри Сильверман, – потому что на конгрессменов стали давить их избиратели: “Посмотрите на этих жирных котов! Посмотрите, как они прожигают деньги!”»{522} Сенатор Макс Баукус, стоявший за одним из предложений, питал к Шварцману особую антипатию, утверждают люди из сектора прямых инвестиций{523}.
Все политические силы сошлись воедино в ту неделю, когда топ-менеджмент Blackstone разъехался по миру, чтобы лично представить IPO потенциальным инвесторам.
11 июня Blackstone наконец-то обнародовала информацию о заработке Шварцмана: $398,3 млн в одном только 2006 г. – умопомрачительная цифра