{524}. Это в девять раз превышало вознаграждение в том же году деньгами и акциями Ллойда Бланкфейна, генерального директора Goldman Sachs, хотя Goldman имел в 30 раз больше сотрудников и, по общему признанию, это был самый успешный инвестбанк на Уолл-стрит. Заработок Шварцмана вдвое превышал совокупное вознаграждение пятерых топ-менеджеров Goldman{525}. По этой цифре можно было судить о том, какие прибыли загребают компании прямых инвестиций и какое состояние сколотил Шварцман за прошедшие годы, владея почти 30 %-ной долей в Blackstone.
Само по себе сообщение могло и не подбросить дров в огонь политических страстей, но профиль Шварцмана на первой полосе Wall Street Journal два дня спустя сделал его главным объектом кампании против финансовых магнатов нового времени.
Каскад подзаголовков не позволял оторваться от статьи: «Магнат сферы LBO: как глава Blackstone стал обладателем $7 млрд; Шварцман утверждает, что он стоит каждого своего цента; $400 за каменных крабов»{526}. Немало помог Journal и сам Шварцман, снабдив газету высказываниями под стать всем стереотипам представлений о финансовых акулах.
«Я хочу войны, а не мелких разборок, – приводились его слова. – Я всегда думаю о том, как уничтожить конкурента. …Я бы никогда не добился такого успеха, если бы позволял причинять вред Blackstone или мне». Причем с подобной безжалостностью он относился не только к конкурентам, но и, как следовало из статьи, к работавшим на него людям.
Однажды, загорая у бассейна в своем доме площадью более 1 000 квадратных метров в Палм-Бич, Флорида, он пожаловался своему управляющему и по совместительству шеф-повару Жан-Пьеру Зегену, что один из служащих не носит вместе с униформой надлежащих черных туфель, рассказывает м-р Зеген, испытывающий искреннее почтение к своему хозяину. М-р Шварцман объяснил, что его отвлекает скрип резиновых подошв.
Journal изображала его как Марию-Антуанетту, способную беспечно потратить сотни долларов на рядовой домашний ланч:
Его ланч обычно состоит из холодного супа, холодной закуски, такой как салат из лобстеров или ломтики свежевыловленного запеченного тунца на листьях латука, и десерта, рассказывает м-р Зеген. По словам шеф-повара, обед из трех блюд хозяин съедает за 15 минут. М-р Зеген говорит, что за уик-энд на еду для м-ра Шварцмана и его жены он часто тратит по $3000, в том числе на каменных крабов, которые стоят $400, или $40 за клешню. (М-р Шварцман утверждает, что понятия не имел, сколько стоят эти крабы.)
Обе статьи, как в Fortune, так и в Journal, появились нежданно-негаданно. Интервью были взяты несколько месяцев назад, еще до обнародования планов по IPO, и в Blackstone считали, что эти материалы отправились в корзину. Теперь же они всплыли в самый неподходящий момент.
На следующий день, в четверг 14 июня, двое сенаторов – Макс Баукус, демократ из Монтаны, и Чарльз Грассли, республиканец из Айовы, – предприняли атаку на организационно-правовую структуру, использованную Fortress и Blackstone для ухода от корпоративных налогов. Они внесли предложение о том, чтобы все партнерства, выведенные на публичный рынок после 1 января 2007 г., облагались налогами как корпорации{527}. Фактически имелись в виду именно Fortress и Blackstone, поскольку предлагаемые меры не распространялись на компании, вышедшие на биржу раньше этого срока, отсюда и быстро возникшее название – «налог на Blackstone»{528}. Он мог забрать значительную часть прибылей Fortress и Blackstone, и уже на следующий день акции Fortress упали в цене более чем на 6 %. Так был открыт сезон охоты на Blackstone и остальных игроков сферы LBO.
Вечером того дня, когда Баукус и Грассли выступили со своей инициативой, а Джеймс ждал в нью-йоркском аэропорту имени Кеннеди ночного рейса на Лондон, чтобы продолжить роуд-шоу, до него дозвонился Шварцман. Может быть, стоит все отменить? Им казалось, что весь мир настроился против их IPO. Вымотанные после недели изнурительных многочасовых презентаций, они размышляли о том, что делать дальше. Нанятые компанией лоббисты уверяли, что ни один из этих законопроектов не будет принят в ближайшем будущем, поэтому партнеры решили продолжать{529}.
Они находились на финишной прямой – от выхода на публичный рынок их отделяла всего неделя, но за эту неделю им пришлось столкнуться с еще более неожиданными проблемами.
Рано утром в субботу, когда Джеймс прилетел в Кувейт, у него внезапно начались сильные боли, что заметили и окружающие. Его доставили в больницу, где анализы выявили камни в почках. Ему настоятельно рекомендовали остаться в больнице, но Джеймс отказался. В тот день он провел несколько презентаций в Кувейте, а вечером и в Саудовской Аравии{530}.
Когда новость о приступе у Джеймса дошла до Нью-Йорка, она серьезно встревожила команду, готовившую IPO. «Сейчас я буду говорить с тобой, как твоя мама, – накинулась на Джеймса Рут Порат, когда дозвонилась до него в больнице. – О чем ты только думаешь, продолжая эти презентации?!»{531}
К делу подключился Шварцман, позвонив в Лондон Дэвиду Блитцеру: «Блитц, Тони не хочет признавать, что он серьезно болен. Тони пристрелил бы меня за это, но ты должен немедленно вылететь к нему»{532}. Блитцер сел на первый же рейс и прибыл в Дубай как раз вовремя, чтобы успеть на встречи, назначенные Джеймсом на воскресное утро. Но не успела начаться первая встреча, как появился Джеймс. «Я начал презентацию без него, но он приехал прямиком из больницы и с ходу взял инициативу на себя, как это умеет только Тони», – вспоминает Блитцер.
В понедельник, завершив последние встречи, выжатые как лимон партнеры погрузились на зафрахтованный самолет до Лондона, только для того чтобы испытать очередное потрясение. Примерно через час полета самолет вдруг резко нырнул вниз, разбудив дремавших пассажиров. Несколько минут спустя в салон вошел пилот. «Только не паникуйте», – начал он и объяснил, что заглох один из двигателей. В других обстоятельствах, сказал пилот, он бы посадил самолет в ближайшем аэропорту, но они находились в воздушном пространстве Ирана, да еще посреди ночи. Пилот считал, что вполне можно дотянуть до Афин на одном двигателе, но окончательное решение оставлял за Джеймсом и Блитцером. Они позвонили Шварцману и, после некоторых минут обсуждения, решили не искушать судьбу посадкой самолета с финансистами из сектора, являющегося одним из столпов американского капитализма, в Иране среди ночи. Они велели пилоту дотянуть до Афин.
Прилетев туда в предрассветные часы и пересев на присланный за ними другой самолет, они приземлились в Лондоне на восходе солнца. Джеймс как раз успел в 8.00 на встречу с инвесторами в Claridge’s, когда-то принадлежавшем Blackstone роскошном отеле в фешенебельном районе Мэйфейр{533}.
Тем временем в Соединенных Штатах политическая бомбардировка продолжалась. В среду 20 июня Питер Уэлч, конгрессмен-демократ от штата Вермонт, внес законопроект об обложении налогом фиксированной доли вознаграждения, получаемой управляющими фондами, в качестве обычного дохода, а не прироста капитала. На следующий день, когда Blackstone и банки установили окончательную цену IPO, конгресс бросил в них еще две ручные гранаты. Члены палаты представителей от Демократической партии, Генри Ваксман от штата Калифорния и Деннис Кусинич от штата Огайо, направили в SEC письмо с требованием остановить IPO, утверждая, что инвестиции Blackstone являются слишком рискованными для обычных инвесторов. В другом письме, отправленном министру финансов, министру национальной безопасности и председателю SEC, сенатор-демократ Джеймс Уэбб от штата Виргиния потребовал отсрочить проведение IPO, чтобы правительство могло изучить возможные последствия для национальной безопасности того обстоятельства, что, «по имеющимся у него сведениям», 40 % акций Blackstone будут принадлежать иностранному правительству. При этом Уэбб проигнорировал официальное сообщение о том, что китайцы получали всего 9,9 % неголосующих акций.
«В ту неделю на нас были нацелены все пушки в попытке остановить IPO»{534}, – вспоминает Джон Грей, который провел неделю в Лос-Анджелесе на презентациях для инвесторов, и каждое утро узнавал об очередной бомбе, сброшенной на них политиками в столице.
Но SEC уже поставила подпись на проспекте, поэтому все заявленные в последний момент протесты ни к чему не привели. В четверг 21 июня оставалось сделать последний шаг: установить окончательную цену. По предварительным оценкам банков, они могли разместить акции по цене от $29 до $31 за штуку. Во второй половине дня за столом в зале заседаний совета директоров Джеймс попросил каждого банкира из Morgan Stanley и Citi написать рекомендуемую им цену и затем обосновать свое мнение. Все банкиры Citi указали цену в $30; банкиры Morgan Stanley единодушно сошлись на $31. Шварцман спросил, не лучше ли остановиться на $30 – он не хотел, чтобы потом его обвиняли в том, что он выжал из IPO все до последнего цента, если впоследствии акции будут торговаться ниже цены размещения. Но спрос на выпуск был настолько высок, что в конце концов группа, готовившая IPO, согласилась с тем, что акции легко бы разошлись и по цене намного выше $31, поэтому не было причин назначать более низкую цену{535}.
Тем же вечером банки купили акции у Blackstone и продали их своим клиентам. На следующий день, когда новые акционеры получили возможность торговать на Нью-Йоркской фондовой бирже, те инвесторы, которые не смогли купить акции напрямую у андеррайтеров, взвинтили их цену до $38. (В конце дня она упала до $35,06.)