евосходительством. Редакция Бисмарка казалась мне несколько сильно деловой, но все же форма – это не главное дело; против содержания письма в меру своих знаний и убеждений у меня нет возражений, и поэтому в половине первого ночи письмо было запечатано, граф Хольнштайн поехал тогда к северогерманскому посланнику и утром в 6 ч утра отправился в Версаль, куда он сегодня прибыл».
Короля Людвига даже посещали мысли повернуть весь запущенный процесс вспять и избежать договоров с Северогерманским союзом. Король через своего кабинет-секретаря Айзенхарта обратился за советом к бывшему председателю министров Людвигу фон дер Пфордтену. Короля интересовало, какой путь может порекомендовать Пфордтен, если вовремя отказаться, пока еще не было вручено императорское письмо. Пфордтен решил не вступать в это дело и дал знать королю, что вопрос об основании империи уже давно решен и избежать его не получится.
Ну а наш баварский авантюрист Хольнштайн уверенно и целеустремленно продолжал путь, умудрясь захватить локомотив и проделав отрезок пути в кабине машиниста, которого позднее вознаградили. С невероятной скоростью Хольнштайн вернулся в Версаль, преодолевал все преграды, которые возникали у него на пути, и прибыл даже ранее срока в штаб-квартиру вечером 2 декабря. Бисмарк сразу принял его и заказал вскоре после этого шампанское. Бисмарк подытожил в мемуарах: «Графу Гольштейну (Хольнштайну. – Авт.), проделавшему за неделю, без сна и отдыха, двойное путешествие и умело выполнившему свое поручение в Гогеншвангау (Хоэншвангау. – Авт.), принадлежит крупная заслуга в деле завершения нашего национального объединения путем устранения внешних препятствий для [разрешения] вопроса об императорском [титуле]».
Довольный Хольнштайн уведомлял свою жену Максимилиану в письме: «Мой салон теплый, ароматный, как дома, все мои маленькие вещи вокруг меня, короче, все идет хорошо, и ко мне относятся с редким отличием – благородно».
На следующий день Хольнштайн передал письмо принцу Луитпольду, а тот вручил его королю Вильгельму. Прусский король ответил, что примет предложение, когда его поддержат остальные германские князья. Людвиг в то время разослал письма князьям и вольным городам присоединиться к императорскому провозглашению. От них прибыли положительные ответы. После чего король по телеграфу 16 декабря передал королю Вильгельму их согласие.
Потрясенный императорским письмом, принц Луитпольд получил объяснительное письмо от племянника. В нем отражены чувства Людвига и причины, почему король согласился на предложение императорского титула своему дяде Вильгельму: «Также и для меня жертва была ужасной в полном смысле этого слова! О, не верьте, что я легко написал это письмо, в моей душе шла серьезная горькая борьба, прежде чем я отправил его, и я действовал так с внутренним сопротивлением из политической необходимости. После многочисленных писем и сообщений оставался, без сомнения, неизбежным императорский вопрос, и что если я не предложу, то это сделают другие князья и тогда последующее согласие Баварии неизбежно; и это был акт унижения, которого я бы никогда не хотел испытать и от которого я хотел сохранить нашу благородную династию и любимую Баварию. Наконец, я был тронут перспективой сделать этот шаг, с помощью которого можно получить более благоприятные условия договора и более выгодное положение при заключении мира, которое, как я полагал, должен сделать в интересах короны и страны. Несмотря на все это, письмо стоило мне самого неловкого преодоления, и меня утешала только мысль о том, что я при невозможности воспрепятствовать императорскому титулу в полной мере предотвратил политические неудобства… Конечно, ты поймешь, дорогой дядя, что те причины, которые побудили меня к этому злосчастному предложению, были убедительными, что я сделал это только в интересах короны и Баварии, но никогда, пока я жив, я не успокоюсь. Я поступил так из-за злосчастного политического положения, которым мы обязаны сатанинской прусской политике, и это нельзя называть действительно свободным решением».
Глава 7Рождение новой империи и «финиш Баварии»
Общественность была очень воодушевлена известием об императорском письме. В то время как приверженцы единства Германии ликовали и считали Людвига II великим немцем, инициатором новой империи, сам король ощущал горькое раскаяние за свой поступок, за безвозвратные ограничения баварского суверенитета.
Версальские договора вызвали волну оппозиции в баварском ландтаге со стороны некоторых депутатов Патриотической партии. Обе палаты ландтага должны были согласиться с Версальскими договорами, и достичь этого было тяжело. Король Людвиг 7 января 1871 года даже подписал декрет на совете министров Браю о роспуске ландтага. Несмотря на то что баварский ландтаг так и не принял никакого решения, прусский король Вильгельм, не дожидаясь его, решил провести в Версале 18 января провозглашение императора.
Накануне знаменательной церемонии велся бурный спор между королем Вильгельмом и Бисмарком. Когда Вильгельм узнал, что его титул будет называться «германский император», а не «император Германии», он устроил скандал, считая такую формулировку неподобающей. Бисмарк в ответ сказал, что южногерманские государства могут не поддержать такое название. Бисмарка в этом споре поддержали кронпринц Фридрих и герцог Фридрих Баденский. Спор в тот день закончился ничем.
18 января в Большом зеркальном зале Версаля состоялось торжественное провозглашение Германской империи и кайзера Вильгельма I. Дата была подобрана не случайно. Именно 18 января 1701 года династия Гогенцоллернов обрела королевский статус. Курфюрст Фридрих III Бранденбургский стал Фридрихом I, королем Пруссии.
Баварию в Версале представляли принцы Луитпольд и Отто. Все баварские политики приветствовали возгласами ликования нового императора. Тяжело переживая это событие, король Людвиг II не присутствовал на церемонии. Кронпринц Фридрих Прусский так вспоминал тот день: «Граф Бисмарк вышел вперед, мрачнее тучи, и сухо-деловым тоном, без малейшего намека на праздничность и торжественность момента зачитал обращение к „германскому народу“. Когда он произнес слова „приумножитель империи“, я заметил, как по толпе, стоявшей до сих пор молча, прокатился гул. Затем выступил вперед великий герцог Баденский и со свойственным ему непоколебимым спокойствием и достоинством поднял руку и громко крикнул: „Да здравствует его императорское величество император Вильгельм!“ Громовое „ура!“ по крайней мере раз шесть сотрясло зал, и над головой нового императора Германии заколыхались знамена и штандарты, зазвучал „Heil Dir im Siegerkranz”».
Несмотря на скверное настроение, этот день был большим триумфом в жизни Бисмарка. Люциус фон Балльхаузен отметил позднее: «Его величество настолько огорчил титул (германского императора), что в день провозглашения империи он совершенно игнорировал Бисмарка».
Приверженцу старых монархических устоев, скромному, воспитанному в духе военщины, как и все Гогенцоллерны, уже немолодому первому германскому кайзеру Вильгельму I было почти 74 года, когда происходили эти знаменательные события в истории Германской империи. Как отмечает биограф Отто фон Бисмарка Н.А. Власов: «Вильгельм I вовсе не был марионеткой в руках Бисмарка (как это иногда представляют), однако был искренне привязан к своему паладину и приходил в ужас при мысли о необходимости расстаться с ним. Это в дальнейшем позволяло „железному канцлеру“ не раз шантажировать императора своей отставкой».
Некоторые члены прусской королевской семьи не испытывали большой радости. Супругу Вильгельма королеву Августу не уведомили, что она стала императрицей и о самом провозглашении 18 января. Как сообщала ее невестка кронпринцесса Вики: «Император настолько не расположен ко всей этой затее, что не хотел говорить о ней раньше времени, и никто не взял на себя смелость проинформировать нас. Конечно, мою свекровь поставили в неловкое и унизительное положение, и она была возмущена. Мне стоило больших трудов успокоить ее».
Только спустя годы внук Вильгельма I кайзер Вильгельм II писал в пафосном тоне о рождении нового рейха: «Наконец, снова у нас появился германский император. Из праха и пепла вновь возродилась Германская империя. Барбаросса очнулся от своего долгого сна. Вороны Кифхойзера исчезли, а сокровище Нибелунгов, императорская германская корона снова поднялась из зеленых вод отца Рейна на солнечный свет, вновь выкованная немецкими руками в огне битвы, усыпанная рубинами немецкой крови и бриллиантами немецкой верности! Прусский орел и старый немецкий орел летят вместе в чистейшей синеве небес!»
После церемонии принц Отто с горечью писал Людвигу: «Германский император, Германская империя, Бисмарк, громкое прусское воодушевление, много сапог – все это делает меня бесконечно печальным… Ах, Людвиг, я не могу вовсе описать тебе, как бесконечно больно и мучительно было на душе у меня во время той церемонии… Какое грустное впечатление это производило на меня – видеть склонившуюся нашу Баварию там, перед императором; я не был приучен с детства к чему-то в этом роде… все так холодно, так гордо, так блестяще, так нарочито хвастливо, бездушно и пусто».
Слова брата словно соль на рану были для короля Людвига, который корил себя и возлагал вину на «проклятую империю». С супругой баварского посла в Штутгарте барона Рудольфа фон Гассера, Терезой, урожденной фон Редвиц, бывшей придворной дамой королевы-матери Марии, король Людвиг поддерживал обширную переписку. Супружеская пара разделяла печали Людвига о потере баварской независимости. Король писал Терезе 28 января, в день капитуляции Парижа перед немецкими войсками: «Это истинное преступление со стороны прусских правителей – так долго продолжать войну и сокрушить нацию до ее самых внутренних жизненных сил; я нахожу это преступным; причина, по которой Германия вынуждена защищать свои границы от врага, больше не обоснована… Я ничего не говорю о проклятой империи, которая для всех правильно мыслящих князей является ужасом, и, к сожалению, ее не устранить: прочь, прочь от этих злосчастных политических и моральных пыток!..»