Прусское посольство с Георгом фон Вертерном могло служить в качестве своего рода распределительного и координационного центра, играть важную роль по установлению недееспособности Людвига II. Однако, к сожалению, уже невозможно доказать, получали ли министры приказы из Берлина.
Поэтому прусское посольство в Мюнхене и правительство в Берлине не были инициаторами объявления Людвига недееспособным. Главными заводилами в деле были министры Лутц, Крайльсхайм и семья Луитпольда. Вертерн, Ойленбург и Лерхенфельд выступили лишь как поддержка баварскому правительству и косвенными соучастниками процесса. Баварское правительство не было по-настоящему уверенным в своем деле, именно поэтому оно искало поддержку и считало целесообразным действовать в согласии с правительством Берлина, имея позади надежный тыл.
15 марта 1886 года на тайном заседании совета было принято решение вызвать психиатра Бернхарда фон Гуддена. Финансовый кризис, мнимый гомосексуализм и эксцентричность короля были недостаточными причинами для отстранения Людвига от власти. Поэтому был запущен процесс по объявлению Людвига невменяемым, не способным к правлению. Гудден был нанят премьер-министром специально для составления медицинского документа.
23 марта на частной квартире Лутца в Мюнхене состоялась тайная первая беседа министров Лутца и Крайльсхайма с доктором Гудденом. Лутц попросил Гуддена рассмотреть доказательства безумия короля и обещал предоставить психиатру все необходимые материалы. Гудден изложил свою точку зрения о том, что имеет место душевное заболевание короля, в чем его поддержали Крайльсхайм и Лутц. Психиатр был убежден, что король Людвиг душевно болен, как и его брат принц Отто. Он согласился составить письменное медицинское заключение, на основании которого баварское правительство могло бы принять законные меры для отстранения Людвига от власти. Гудден не посчитал необходимым личное обследование Людвига. К тому же министры обозначили эту меру невыполнимой, поскольку Людвиг не стал бы сотрудничать с комиссией врачей, которая признала бы его невменяемым. Поэтому диагноз королю был вынесен без личного медицинского осмотра.
Еще в 1878 году Гудден в личном разговоре с послом Вер-терном обмолвился, что считает большинство правящей линии Виттельсбахов психически ненормальными: «Все больны от близкородственных связей, только принц Луитпольд был нормальным из всей семьи, он только глуп».
Свои действия Гудден расценивал не как помощь в отстранении короля от власти, а как помощь ему медицинским образом с благими намерениями, поскольку уже давно считал Людвига душевнобольным. Каков был интерес Гуддена во всем этом процессе? Гудден был довольно тщеславен, и ему льстило стать врачом второго августейшего пациента, что добавило бы ему больше научного опыта как психиатру и повысило его авторитет в глазах ученых коллег. Однако своим участием в роковом процессе Гудден потерял не только свой авторитет, но и заплатил за это своей жизнью.
После 23 марта проходили еще конспиративные переговоры и допросы свидетелей, которые осуществлял граф Хольнштайн. Принц Луитпольд поручил Хольнштайну собирать отягчающие свидетельские показания, на основе которых Бернхард фон Гудден должен был составить психиатрическое заключение. Как только маховик государственного переворота пришел в движение, для Лутца и семьи Луитпольда было важно, чтобы все успешно завершилось и объявление официально Людвига II безумным не дало возможности повернуть дело вспять.
27 марта Вертерн докладывал в Берлин, что, вероятно, по совету австрийского двора принц Луитпольд, «если в Баварии произойдут изменения в правительстве», не только имеет намерение стать регентом, но может и взять на себя корону. Однако переход короны к другой линии, до тех пор, пока жив принц Отто, при предполагаемых условиях невозможен».
Таким образом, не только Луитпольд и его сыновья, но и министры Лутц и Крайльсхайм в сотрудничестве с психиатром Гудденом стали движущими силами по отстранению короля Людвига от власти. Также окружение короля маршталфурьер Хессельшвердт и граф Хольнштайн, слуги, впавшие в королевскую немилость, были активно втянуты в дело. При процессе объявления недееспособности короля Людвига II граф Макс был полностью вовлечен в процесс. Это доказывают его письма к жене, которую граф Хольнштайн уведомлял обо всех актуальных событиях. Граф – соучастник процесса, но не первая скрипка в оркестре. Хольнштайн перебежал на сторону Луитпольда, понимая, что только на этой стороне будет ощущать надежность своего положения и получит продвижение в своей карьере. Граф хотел стабильности в Баварии и считал, что отечество важнее, чем сам король. Все ими было рассчитано, и они заговорщицки способствовали тому, чтобы удерживать короля Людвига подальше от мирских государственных дел. Министры были рады, что Людвиг не маячит у них перед глазами, так как при непосредственной близости король бы вмешивался в их деятельность.
Граф Михаэль Хольнштайн, потомок Макса Хольнштайна и нынешний глава графской семьи, в своем интервью выразился о своем прадеде: «Это происходило тогда, когда Хольнштайн практически больше не имел влияния и также не мог возражать против этого медицинского заключения, так что практически между профессором Гудденом и тогдашним правительством и Луитпольдом была отдельная история (личное дело), где Хольнштайн не мог практически оказывать никакого влияния, поскольку не являлся членом правительства». Однако правнук, желая защитить своего предка, намеренно преуменьшает его роль в событиях, в которых Хольнштайн был не маленьким винтиком.
27 марта 1886 года посол Вертерн в письме Герберту фон Бисмарку выразил свое мнение о письмах Людвига II, где посол задумался, был ли действительно Людвиг безумен, каким его представляют: «Я был поражен этими тремя письмами. Начиная с октября короля представляют как любителя шнапса и безумца, погруженного в пошлые наслаждения, и указывают на регентство как на спасение из несостоятельного и скандального правления. Правда, никто не знает, но все начинают беспокоиться и обращаются втихую к будущему регенту. В своих письмах король выглядит совсем иным. Я прочитал их сам; они длинные, каждое по четыре страницы, написаны совершенно той же рукой, просты, естественны и любезны… Король все еще пребывает в своем мире идей; он до сих пор принц, который гоняется за синей птицей и рассматривает 25 миллионов как пустяк. …Но он далеко не кретин, который не может жить без льда на голове (как сказал Мальсен Ойленбургу) и который созрел для сумасшедшего дома».
Министерство Лутца ожидало мнения Бисмарка и кайзера Вильгельма I. 22 апреля 1886 года посол Лерхенфельд-Кёферинг уведомил министра Крайльсхайма: «Ваше превосходительство! На письмо от 20-го числа этого месяца спешу ответить следующее: настроение против короля в Берлине резко поменялось на противоположное… При дворе говорят открыто о возможности регентства…»
Действия против Людвига II вызывали критику у части населения и известных современников Людвига, в частности у императрицы Елизаветы и некоторых Габсбургов, Бисмарка и частично у Гогенцоллернов. Герцог Карл Теодор Баварский и его сестра императрица Елизавета осудили самоуправный образ действий министров и считали, что вопрос о принятии регентства должен решать семейный совет.
Однако министры предотвратили созыв семейного совета явно по причине того, что некоторые члены дома Виттельсбахов могут не согласиться с запланированными действиями против короля Людвига.
Барон Франкенштайн рекомендовал добровольное отречение, а не объявление короля недееспособным. Франкештайн выразил премьер-министру Лутцу свое мнение о короле: «Я прервал его [Лутца], чтобы объяснить ему свое мнение о короле, которое было в том, что король не сошел с ума, и то, что считается безумием, является признаком бесконечно развитого врожденного воображения, которое в его исполнении за 22 года не нашло никакого сопротивления, в чем много людей, но также и министры виноваты. …Если бы я был в положении министра Лутца, я сразу поехал бы в Хоэншвангау, запросил аудиенцию у короля, мотивируя тем, что положение настолько тяжело, что устное общение с королем было необходимым, и если король отказал бы в аудиенции, то немедленно бы потребовал увольнения общего министерства. Это, кажется, не понравилось Лутцу, и он прекратил беседу».
Франкенштайн также говорил с принцами Виттельсбахами и министром Файличем. Семья принца Адальберта Баварского была солидарна с Франкенштайном во мнении, «что отречение является более желательным, чем объявление короля безумным». Файлич всю зиму высказывался против идеи Гуддена и находил короля вполне здравомыслящим. Министр Ридель был также скептически настроен. Поэтому не вызывает удивления то, что и Франкенштайн не был вызван для дачи показаний.
Однако для министров была важнее собственная политическая карьера, чем вынужденная обязанность мягко подвести короля к отречению, и они уцепились за мнимое душевное заболевание короля Людвига как за необходимый инструмент для решения своих проблем. Но раз король безумен, то его отречение не будет иметь юридической силы, а значит, остается только путь назначения регента.
17 мая посол Вертерн сообщал в письме уже и так посвященному в планы Отто фон Бисмарку, что он видел в долговом кризисе только внешний повод для лишения Людвига власти. Реальные причины, по его мнению, были связаны с отношениями Людвига с шевалежерами, которые «выносили скандальные детали о личности короля на публику, что сегодня в кафе и пивных полиция игнорировала оскорбления его величества, так как они все же не смогли бы справиться».
Из сообщения Вертерна можно узнать, что ради сохранения чести короны и интересов страны министры и граф Хольнштайн считают объявление регентства неминуемым. Принца Луитпольда Вертерн считал не столь умственно выдающимся, но благосклонным мужчиной старой закалки: «У него было две проблемы – наши отношения с Австрией и культуркампф. С тех пор как это устранено и отрегулировано так благоприятно, нельзя сомневаться в его немецком образе мыслей». Вертерн начал агитировать за Луитпольда, который с предстоящим регентством обещал «строго соблюдать прежнюю германскую политику и поддерживать наилучшее согласие с его величеством императором и королями».