Вертерн видел в принце Луитпольде человека конфессионального равновесия. По его мнению, принц Луитпольд понимал нужды протестантов и принадлежал к тем «старым баварцам, которые до сих пор с радостью вспоминают о былом согласии обеих конфессий». Хотя несколько лет назад Вер-терн считал иначе.
И далее Вертерн полагал, что при Луитпольде «Мюнхен под его регентством освободится от ощущения тяжелой, невыносимо продолжительной нагрузки, и я осмелюсь сказать заранее, что не только в немецких делах ничего не изменится, но и между тем снова будут возобновлены сердечные отношения между наивысшими дворами».
18 мая на встрече с Лутцем доктор Гудден повторил ему, что считает короля «оригинально безумным, который с большим мастерством скрывает свое состояние, когда захочет».
22 мая Лерхенфельд в письме Ранцау во Фридрихсру упоминал: «Для каждого в стране теперь является установленным, что должны произойти изменения и что правление больше не может оставаться в этих руках… Принц Луитпольд соглашается с министрами. Прежде чем, однако, будут приниматься окончательные решения о дальнейшем, министры хотят, чтобы господин рейхсканцлер был точно уведомлен о положении, и желают ознакомиться с важным вопросом его представления для империи. Поэтому Лутц и Крайльсхайм поручили мне сначала сделать с моей стороны князю доклад».
Вовлеченный в дело Лерхенфельд выступил с предложением баварским министрам, что «все действия должны быть начаты с отставкой всего министерства, чтобы избежать даже намека на то, будто министры руководствовались личными соображениями». Лутц отклонил предложение Лерхенфельда.
Проинструктировав Лерхенфельда и снабдив его материалами против короля, министры Лутц и Крайльсхайм отправили его к Бисмарку, чтобы проинформировать о дальнейшем ходе дел. Бисмарк и так был хорошо осведомлен о происходящем благодаря сообщениям посла Вертерна. 23–24 мая Лерхенфельд посетил Бисмарка во Фридрихсруэ. Он передал канцлеру проект психиатрической экспертизы Гуддена, чтобы затем его передали для ознакомления Вильгельму I.
29 мая посол Брук в письме Кальноки докладывал в Вену: «Как я уже вчера вечером имел возможность узнать, министр Лутц в согласии с принцем Луитпольдом начал в самое короткое время предпринимать те шаги, которые должны вести к регентству».
Ознакомившись с «доказательствами», Вильгельм I 31 мая вернул Бисмарку бумаги, отметив, что не будет вмешиваться в дела Баварии. Бисмарк выразил сомнения в разговоре с Лерхефельдом в необходимости действий против короля Людвига II. Недавно полученное письмо от короля говорило Бисмарку, что король полностью разумен. И он показал его Лерхенфельду. Однако Лерхенфельд критиковал поведение короля, его долги, представлял Бисмарку документы, собранные баварским правительством, и настаивал на мнении психиатра, что Людвиг был душевнобольной. Бисмарк был встревожен представленными материалами и выразил глубокое сожаление, что все так печально складывается. Лерхенфельд стремился изменить мнение Бисмарка о Людвиге: «Так как рейхсканцер спросил меня, есть ли реальные доказательства некоторых приказов короля, я показал ему письмо короля, доверенное мне Циглером, в оригинале, о депортации бывшего камердинера в Америку. Этого доказательства хватило. То, что я еще представил канцлеру другие документы, было настолько убедительным, что в дальнейших беседах он не вернулся к своим сомнениям».
Бисмарк отметил, что не видит причин «удерживать Людвига у власти, коль он стал недееспособным в результате психического заболевания».
Канцлер подчеркнул, что установление регентства должно происходить «только по-медицински и чисто по-баварски», следует избегать даже видимости вмешательства Пруссии или империи; в остальном же он полностью оставляет способ действий на усмотрение лиц, ответственных за это.
Он также сказал, что министрам следует вынести проект по покрытию королевского долга на рассмотрение ландтага, чтобы процесс происходил открыто на глазах у всех, и заявить, что они действовали по высочайшему приказу, а затем отправиться в отставку. И если дела обстоят действительно так, согласно донесениям Лерхенфельда, то толчок к лишению власти короля лучше бы исходил от ландтага, чем от принца Луитпольда. Бисмарк выразил опасения, что действия министров и Луитпольда могут быть истолкованы как дворцовый переворот, испортят их репутацию, и поэтому для Луитпольда было бы лучше, чтобы инициатива шла от парламента.
Канцлер также выразил обеспокоенность привлечением только одного психиатра и что следует привлечь еще врачей для психиатрической оценки.
Следует отметить, что процесс отстранения Людвига от власти начался не по инициативе Бисмарка, многие действия баварского правительства шли вразрез с советами канцлера. Однако вина Бисмарка в том, что он дал баварскому правительству зеленый свет и вовремя не остановил его, поверив лживым россказням о Людвиге. Когда Бисмарк убедился в том, что при изменении правителя в Баварии не нужно опасаться враждебной для империи политики ультрамонтанов, его вполне устроило регентство принца Луитпольда. Личные эмоции, которые не к лицу «железному канцлеру» он оставил позади. Бисмарк высказался, что Людвиг «должен быть прижат к стене, если ему вообще еще можно помочь».
Поэтому в какой-то мере прусские власти также несут косвенную ответственность за то, что оказали поддержку баварским заговорщикам.
Лерхенфельд и баварские министры сомневались, что стоит выносить на рассмотрение парламента вопрос о лишении власти короля Людвига. Министры осознавали, что большая часть народа была роялистами; люди выступали в поддержку своего короля, поэтому в парламенте могут возникнуть сложности с принятием решения. Поэтому совет Бисмарка был отброшен. Члены первой палаты ландтага высказались за отсрочку созыва парламента. Заявление об отсрочке требовало согласия монарха. Министры представили на подпись королю Людвигу представленный документ, несмотря на то что считали его недееспособным. Король, еще имеющий свои права, ратифицировал документ. Также ему были представлены на подписание законы, которые ландтаг рассмотрел на предыдущей сессии.
После критических замечаний Бисмарка по поводу представленных документов и ходе процедуры, заручившись его «молчаливой поддержкой», принц Луитпольд и министры ускорили свои действия.
В начале июня Гудден получил письмо от Лутца: «Материалы, которые Вам ранее были предоставлены, вряд будут достаточными, учитывая, что они основываются только на двух показаниях работников конюшни и штаба гофмарштала. Этого Вам, возможно, недостаточно, и уж точно – не двум палатам ландтага, которые, само собой разумеется… очень внимательно отнесутся к доказательствам болезни короля. Господин министр барон фон Крайльсхайм завтра в 7 ч вечера в бюро обер-шталмейстера (фон Хольнштайна), которого Вы уже знаете, выслушает еще раз господ Велькера и Хессельшвердта и еще раз об этом будет записан официальный протокол, а затем будет принят шталмейстер Хорниг. Теперь я прошу Вас присутствовать на этом допросе и явиться на него вечером в 3/4 7 ч на Маршталплац, где Вас будет ожидать граф Хольнштайн. К концу недели я передам Вам еще материал. Завтра, конечно, праздник, но я надеюсь, что Вы все же сможете выделить нам вечер ради важности дела».
Накануне, 1 июня принц Луитпольд направил письмо к своим доверенным лицам из окружения короля Людвига:
«Ввиду заболевания его величества страна оказалась в печальной ситуации. В этих условиях я обязан принять во внимание меры, которые предлагает конституция для обеспечения упорядоченного функционирования правительства. Для этой цели, как представляется, прежде всего необходимы достоверные сообщения о психическом состоянии короля. Альтернативы:
Версия 1 для руководителей: так как со стороны подчиненных Вам сотрудников, которые находятся или находились в непосредственной службе его величества короля, несомненно, могут быть получены сведения, которые помогут составить психиатрическую экспертизу, то я прошу Вас, чтобы соответствующий персонал сообщил о своих наблюдениях.
Версия 2 для подчиненного персонала короля: поскольку Вы долго находились в окружении его величества короля, Вы сможете предоставить надежные факты, которые позволят получить вывод при составлении психиатрической экспертизы».
Аналогичное письмо получил от Луитпольда граф Хольнштайн, где он просит его, чтобы персонал дал показания для медицинского заключения.
Обо всех планах граф Хольнштайн оповещал свою жену Максимилиану: «…Я снова в порядке – записи показаний Хорнига – Циглера – советника Мюллера настолько исчерпывающие, что у людей, которые еще сомневаются, волосы встанут дыбом от этой степени болезни. Вчера вечером заседание с Крайльсхаймом и фон Гутеном (Гудденом. – Авт.) длилось до 22:30… точнее, до 01:30. Я занят уже с 11 часов, в министерстве столько всего происходит, и до среды 9-го прокламация будет обнародована. 10-го Кастелль, Крайльсхайм, я и доктор Гудден отправляемся в хофлагерь, где мы, еще никому не известные, приступим к своим обязанностям. Согласно плану действий, 16-го палаты парламента будут созваны. Ты можешь подумать, что это больше невозможно, но до тех пор я буду очень взволнован, как говорится, думать обо всем, чтобы не случилось никаких глупостей, потому это так мучительно».
Хольнштайн также выяснял о том, где должны содержать Людвига под медицинским наблюдением. 6 июня он писал Максимилиане: «Гутену спешно требуется полностью обустроенное помещение для душевнобольного (король Людвиг. – Авт.) – все следует подготовить заранее – в противном случае он снимает с себя ответственность, – далее, необходимо перевезти короля в Фюрстенрид. Пранк (опекун Отто. – Авт.) по праву препятствует подобному. И без того он отказался с нами сотрудничать. В последнюю минуту на нас свалились неприятности, не с самим предприятием, но с его осуществлением. Предчувствую, что мы будем обустраиваться в Линдерхофе около 10–12 дней. Вполне можно стерпеть. Я изучаю вопрос с охотой и не прислушиваюсь к лишней болтовне – вопреки всему безумию, среди людей найдутся сквернословы…»