Из писем становится ясным, что Людвига планировали изначально разместить в замке Фюрстенрид, против чего возразил опекун Зигмунд фон Пранк. Размещение короля в Хоэншвангау также были исключено, поскольку замок был частым местожительством королевы-матери. Затем подумывали о Линдерхофе. Окончательное решение о размещении в замке Берг будет принято позже. Письма Хольнштайна дают ясное представление о полной вовлеченности графа в процесс.
Людвиг, не подозревающий о том, какие тучи сгущаются у него на горизонте, писал матери 1 июня 1886 года. Хоть в письме нет особо интересных фактов, но оно стало его последним письмом, написанным матери, и в этом его ценность:
«Дорогая мама!
Сердечная благодарность за Ваше дорогое письмо и новости, которые в нем содержатся. Поскольку в этом году я пробыл в Хоэншвангау исключительно долго, покинув его только 11 мая, я не возвращался туда в течение этого месяца, как обычно, а только сегодня, 1 июня. Я пробуду там несколько недель, а затем, вероятно, в конце июля или начале августа, как обычно. То, что Вы не рады быть в Мюнхене, я вполне понимаю; там ужасно, особенно летом. Было очень красиво на Хохкопф с великолепным лунным светом и также здесь, в Линдерхофе. Я надеюсь, что Вы проведете в Эльбигенальпе несколько приятных летних дней; я вполне понимаю, что Вы не хотите ехать в город во время визита королевы Изабеллы, но я думаю, что она уедет вскоре после родов дочери. Я целую Вашу руку, дорогая мама, и всегда, с самой искренней любовью,
Ваш благодарный сын,
4 июня показания дал Рихард Хорниг, 3 июня письменное показание дал Фридрих Циглер, Людвиг фон Мюллер и министерский секретарь Фридрих Телеманн были также призваны к даче показаний. 8 июня Хорниг еще внес показания, а также были допрошены Хессельшвердт и Велькер. Присяга свидетелей состоялась только после смерти короля 15 июня. Эти показания и документы легли в основу психиатрической экспертизы Гуддена.
Бывший придворный секретарь Бюркель и флигель-адъютант Дюркхайм отказались свидетельствовать против Людвига II, считая его вполне здравомыслящим монархом, а поступки правительства рассматривали как вероломные. Бюркель рассказывал в 1886 году: «Я уже много лет не на службе и знаю жизнь короля из прошлых времен. Это только слухи. Три года назад, когда я у него еще работал, он часто удивлял меня точностью своих мыслей…»
По сообщению посла Вертерна, Людвиг II в начале мая 1886 года принял в Хоэншвангау депутата, имя которого он, однако, не упоминает. Депутат был восхищен «великодушием и приветливостью» короля.
В пятницу 6 апреля 1886 года Людвиг II принимал из окружного ведомства Фюссена чиновника Бернхарда Зоннтага в Нойшванштайне. Тот позже публично заверял, что не наблюдал никаких следов психического расстройства у короля.
Парикмахер Хоппе, доверенное лицо Людвига, рассказывал Филиппу цу Ойленбургу: «…Только злосчастные денежные беды привели короля к гибели. Он был просто обманут, а не безумен. Окружающие убеждали короля, что его выдадут, а до этого он боялся смерти. Это были мерзавцы Хессельшвердт, Майр и камердинеры, которые пугали его…»
У последнего кабинет-секретаря Шнайдера было собрано более трехсот записок и писем короля, в которых не было и намека на психическое заболевание. Как только он узнал, что собираются материалы на короля, он связался с Лутцем и Хольнштайном и хотел представить комиссии досье, но его так и не вызвали как свидетеля для дачи показаний. Другие свидетели, которые непредвзято судили бы о короле, также не были выслушаны. Были взяты за основу только негативные свидетельства. Мнения врачей Гитля и Лёвенфельда, которые знали и лечили Людвига много лет, а также других свидетелей, знавших короля, не были приняты Гудденом во внимание, что является уже серьезным нарушением при составлении медицинского заключения. К тому же ни Гудден, ни его коллеги не обследовали короля лично, а вынесли вердикт заочно.
Как прокомментировал Бисмарк: «Из записок, которые слуги брали из мусорной корзины и которые министры использовали в качестве обвинительных материалов, нельзя подтвердить приговор Людвигу II».
6 июня Крайльсхайм сообщил послу Бруку: «До дня принятия решения все должно оставаться совершенно секретным, и однажды утром вся страна должна быть удивлена манифестом принца Луитпольда».
В записях барона Франкенштайна упоминается, что бывший военный министр и опекун принца Отто барон Зигмунд фон Пранк выразил Луитпольду свою готовность поехать в Хоэншвангау и убедить короля Людвига подписать отречение. Однако Луитпольд ответил, что он не может принимать решение без министров. Вечером после заседания с министрами он сообщил Пранку о своем отказе.
Доктора Гитль и Лёвенфельд сомневались в психической болезни короля и не поддержали медицинское заключение Гуддена. 10 июня Лёфенфельд написал Бисмарку письмо, в котором заверял, что знает короля с раннего детства, с 1848 года и был его личным хирургом по 1876 год: «Воспитание Людвига, как мне казалось, не соответствовало его природным наклонностям. Предпочтительное использование ночи в его жизни началось с того, что в ночное время, тогда еще будучи мальчиком и юношей, когда его воспитатель спал, посвящал себя увлеченному чтению немецкой и английской классики и, к сожалению, также сочинениям злосчастного Рихарда Вагнера. Его страх перед людьми и любовь к одиночеству – унаследованные черты, которые у родителей были развиты меньше, благодаря положительным внешним воздействиям и которые у сына возросли из-за отрицательных. В отличие от несколько слишком бережливого правления его короля-отца, его величество при вступлении в правление проявлял щедрость, что в целом вызывало похвалу. К сожалению, эта щедрость превратилась в расточительность. Это привело к проявленной из корысти лести его слуг, особенно персонала конюшни. Юноши из кухни и конюшни в сельской местности составляли самое дозволенное и благоприятное окружение короля. Его любовь к великолепию – это его особая привязанность к Бурбонам, которая вылилась в особом подражании Людовику XIV. Его стремление к строительству, как и у его предков, питалось благосклонностью и беспрекословным исполнением его планов со стороны его инженеров, и все, что в противном случае могло быть возможно для придворного секретаря в сочетании с вышеупомянутыми характеристиками, должно было обязательно вызвать печальное состояние кабинетной казны. Недобросовестная лесть и лицемерное рабское подчинение его чрезмерно лживых слуг (Бисмарк подчеркнул последние четыре слова, когда читал это письмо. – Авт.), мешало ему слушать открытую правду. Помимо этих унаследованных и привитых прискорбных особенностей его величество король полностью сохранил полноту своего суждения, и неконституционный или необоснованный акт правительства никакими средствами не может быть доказан, и его кабинет-секретарь в лучшем случае не сможет отрицать здравый смысл и хороший такт. Нижеподписавшийся никоим образом не мог считать себя убежденным в существовании тяжелого недуга, который мешал его величеству осуществлять правление. …Спасите, благородный князь, как когда-то сделала Бавария, теперь ее короля – ее король, который в 1870 году, несмотря на возражения своего министерства и народного представительства, первым отдал приказ о походе!»
Бисмарк получил это письмо слишком поздно, 14 июня 1886 года. Канцлер отметил: «Мы не компетентны принимать какие-либо решения».
Вскоре после смерти Людвига 16 июня в газете Allgemeine Zeitung появилась статья Лёвенфельда: «…Из Хоэншвангау, где я находился 11-го днем, направил телеграмму в Mьnchener Allgemeine Zeitung и просил редакцию констатировать, что я не соглашаюсь с мнением психиатров; по моему мнению, король больной, но не душевнобольной». Газета не напечатала эту телеграмму: «Уже 40 лет, с его рождения, я знаю короля. Только я и доктор Гитль были его врачами, и мы оба сходимся во мнении, что король не душевнобольной. Мое мнение: у короля есть его характерные особенности, он расточителен, очень добродушен, у него страсть к строительству и восторженность к изящным искусствам. В его эксцентричности вина тех, кто составлял с давних пор его окружение: продажные, эгоистичные, нечестные служащие, которые поощряли его в своих фантазиях, все его желания обозначали как исполнимые, увлекали его к страстному проявлению своих увлечений и в то же время склоняли его к чрезмерным тратам, отвратительно его использовали. То, что он делал, не было никакой безрассудностью. Он вел переговоры со всеми художниками и торговцами, четко высказывал свои желания, демонстрировал свой утонченный вкус, проявлял незаурядное знание и благоразумие. Разве „безумный“ должен был давать приказ в 1870 году о наступлении баварской армии и тем самым внес существенный вклад в решение войны? Нет. Король, несмотря на то, что происходило в последние годы, не сошел с ума. Правда, если я вижу, как обращаются с ним, тогда он, может, сойдет с ума! Как для бешеного обустроили комнаты, эркер замурован или заставлен, окна снабдили засовами. Обустройство как в психиатрической больнице. Два апартамента определены для его проживания – спальня и гостиная. Врачи, которые постоянно окружают его, занимают боковую комнату; парк закрыт, и король изолирован полностью. Мой добрый король, как я, старик, переживу эти страдания, которые обрушились на тебя!»
Посол Вертерн докладывал в Берлин о Лёвенфельде, что тот всего лишь был лейб-медиком, который изредка лечил короля в мелких хирургических случаях и пару лет не видел его. Таким образом посол хотел подчеркнуть Бисмарку, что мнение Лёвенфельда не следует принимать как важное.
26 июня 1886 года Лутц перед ландтагом утверждал, что мнение Лёвенфельда не может браться во внимание, поскольку он не наблюдал за здоровьем короля в течение последних десяти лет.
Правительство позаботилось, чтобы затем подтолкнуть Лёвенфельда и Гитля изменить их мнение о Людвиге. Если бы оба врача продолжали отстаивать свою позицию в отношении Людвига, то это могло бы вызвать серьезный кризис в Баварии. Запугивали ли обоих докторов или материально поощрили, доподлинно остается неизвестным.